Темная тайна художника - Моника Фет
Рубен опустился в кресло и собрался с мыслями. Время от времени надо было бросать этой своре писак пару крох информации. Это поднимает им настроение и обеспечивает тебе свободу действий.
Иногда он чувствовал себя воистину всемогущим Богом. В такие моменты он не боялся абсолютно ничего и никого. Может быть, только себя самого.
Глава 24
Имке провела весь день за письменным столом. На самом деле ей уже давно хотелось отдохнуть, но для этого не хватало внутреннего спокойствия. Тило предложил ей сделать на несколько дней перерыв в работе.
– Приезжай ко мне, – предложил он. – Мы оставим зиму здесь дома, а сами слетаем куда-нибудь, где тепло.
Но Имке не могла согласиться с этим предложением, как бы заманчиво оно ни звучало. Что-то удерживало ее здесь.
– Ты сама знаешь, о чем идет речь, – сказал Тило и так посмотрел на нее, словно не было ничего более простого на свете, чем догадаться, о чем думает такой человек, как она.
Конечно, она и сама знала, в чем дело.
– Ты обязательно должна разобраться с истиной причиной своих страхов, – посоветовал ей Тило.
Неожиданно он показался ей совершенно чужим человеком. Как будто она только что встретила его.
– Если мне понадобится психолог, – сорвалась она на крик, – тогда я найду себе подходящего специалиста.
С тех пор они избегали разговора на эту тему. Тило, который считал такое поведение «деструктивным», больше не проронил об этом ни слова.
В последнем романе, над которым сейчас работала Имке, речь шла об известной актрисе и ее сыне, попавшем в дурную компанию. Имке распечатала последнюю главу и еще раз перечитала ее. И вдруг у нее словно пелена с глаз упала.
На самом деле она писала о самой себе, об Имке Тальхайм. И о Ютте. Читатели легко проглотят этот сюжет, но саму себя она не могла обмануть. Имке с отвращением отодвинула распечатанную главу в сторону. Неужели было правдой то, что утверждала Ютта? Что она ограждала ее от внешнего мира лишь для того, чтобы получать материал для своих романов?
Имке решила закончить работу на сегодня. Она надела свою теплую зимнюю куртку и прошлась по саду. Среди темной травы то там, то здесь уже светились первые соцветия подснежников. Но Имке не испытывала особой радости. Эта опасная зима еще далеко не закончилась.
По-видимому, это Хартмут Шацер открыл Рубена Хельмбаха и чрезвычайно этим гордился.
– Все начиналось именно здесь, в моей галерее, – сказал он. – И этот человек добьется еще многого. Задумайтесь над моими словами, молодой человек.
Ему самому нравилось слушать себя, и он рассказывал Майку одну историю за другой. Так продолжалось около часа, пока Майк не прервал его:
– Эта девушка, которую он постоянно рисует, вы знаете, кто она такая?
– Она олицетворяет собой все, – сказал Шацер, сделав театральный жест рукой. – Или ничего.
– А именно?
На этот раз Майк не хотел мириться с тем, чтобы от него отделались пустыми фразами.
– Это собирательный образ, который включает в себя всех девушек мира. И художник каждый раз заново пробуждает в себе истинную любовь к этому образу.
– Пробуждает? А разве не может такая любовь существовать в реальности?
Шацер энергично покачал головой:
– Рубен Хельмбах живет исключительно ради своего искусства. Именно поэтому у него есть все предпосылки, чтобы когда-нибудь стать одним из самых великих художников нашего времени. У него, разумеется, случаются любовные интрижки, но не более того. Если бы у него была настоящая любовь, я бы наверняка знал об этом.
– А если такая любовь была у него раньше? – спросил Майк. – Если он ее потерял и пытается своими картинами снова и снова воскресить ее?
– Конечно, возможно все. Теоретически. – Шацер задумчиво почесал подбородок. – Но это маловероятно. Я его наставник. Я знаю его от и до. Не могу себе даже представить, что он смог бы скрыть от меня такую… одержимость.
Майк задался вопросом, не будут ли и остальные владельцы художественных галерей из его списка ставить себе в заслугу то же самое. Сколько людей было твердо убеждено в том, что именно они являются не только наставниками Рубена Хельмбаха, но и его лучшими друзьями?
Все девушки в образе одной. Настоящая любовь. Но почему девушка на картине так похожа на Ильке? В этом же не было вообще никакого смысла.
Хартмут Шацер продолжал говорить. Однако Майк теперь слушал его вполуха. На самом деле сходство не было таким уж поразительным. Наверняка нет. Это все влияние Ютты. Майк хотел бы, чтобы и она присутствовала при этом разговоре. Он не должен был отправляться сюда в одиночку.
Я припарковалась метрах в двадцати от его дома. Это была тихая улочка, на которой не было видно ни одного магазина. Никто не прогуливался по тротуару, по дороге не проезжала ни одна автомашина. Пушистая кошка с черными и белыми пятнами на спине уютно устроилась на капоте большого джипа. Видимо, она была такая сытая и ленивая, что не обращала внимания на голубя, который не спеша переходил дорогу перед самым ее носом.
Дом ни о чем мне не говорил. Он был не новый и в то же время в какой-то степени модернистский. Не мой стиль. Я могла себе представить, что в этом районе жили одни только люди искусства. Об этом говорили даже палисадники с многочисленными глиняными горшками и скульптурами из гранита.
Прежде чем что-либо предпринять, я порылась в бардачке «ауди». Моя мать всегда отличалась тягой к повышенным мерам предосторожности. Может быть, она припрятала где-нибудь денежную купюру, чтобы не оказаться совсем без денег в случае крайней необходимости.
Я нашла несколько квитанций с заправки, маленький карманный фонарик, записную книжку (чтобы не пропала ни одна внезапная мысль), шариковую ручку, плитку мюслей, упаковку бумажных носовых платков, тюбик губной помады и три монеты достоинством в одно евро, и больше ничего.
Я разочарованно захлопнула крышку бардачка. Неужели я настолько ошиблась относительно своей матери? Возможно, у меня возникали трудности в общении с ней не из-за нее, а из-за моих собственных предрассудков?
Часы показывали половину шестого. Уже начинало смеркаться. Тем не менее у меня возникло неприятное чувство, словно меня выставили на всеобщее обозрение. Я решила опустить солнцезащитный козырек, чтобы быть лучше защищенной на тот случай, если Рубен Хельмбах надумает выглянуть из окна. И тут я обнаружила банкноту в двадцать евро. Моя мать подсунула ее под зеркало.
Мое настроение сразу улучшилось. Теперь я уже
