За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко
— А пулемет… Как ты думаешь… оставляют?
— Тот, станковый, всегда волокут за собой, а этот — на охране штаба. А что?
Алексей промолчал. Смелая, отчаянная мысль пришла ему в голову.
— Ты бы посмотрел, Прохор на мой узел. Нельзя ли зубами… Может, приловчишься?..
— А ну, повернись, — приказал тот, — встань на коленки, неудобно. Вот так. Попробую…
Он долго рвал зубами тугой узел. Тонкая бечевка все срывалась, не удавалось ее ухватить. Наконец Прохор расслабил узел и вытянул конец бечевки.
— Крути руками-то, крути…
Алексей стал дергать кистями рук. Он скрипел зубами от боли, казалось — кожа слезала с рук. И вдруг боль отошла.
— Готово! — прошептал Прохор. — Упрел как черт!
Алексей вскочил, размял руки. Потом освободил от веревки Прохора.
— Теперь душить буду извергов! Глотки рвать! — прошипел тот.
— Погоди рвать. Надо нам решиться на что-то. Тсс!
Идут. Если этот… Гачев… Действуй, как я!
— Ясно!
Кто-то потоптался у двери. Кол, чиркнув по ней, упал на землю, и дверь тихо открылась. Кто-то несмело протиснулся в нее. Зашептал:
— Землячок! Иде ты?
— Я здесь, Ефим! — обрадовался Прохор.
— Ты про Маланью не сбрехал, а? Скажи по-божески, правду? — торопливым просящим голосом проговорил тот.
— Фу ты, господи! — возмущенно отозвался Прошка.
— Ревела, говоришь? — допытывался Ефим.
— Ревела.
— А декрет в самом деле?
— Самолично не читал. Маланья сказывала про него.
— Что же сам? Пошел бы и повинился. Крови на тебе нет.
— Нет, так не будет, — с яростью прошипел Прошка. — Мне без Насти не жить. Ее благоверному Косте — кровь спущу.
Ефим тяжело вздохнул.
— Куда парни уехали? — спросил Алексей.
— О том они только знают. Но, слышно, изловить хотели того председателя, который стукнул Сапуна.
— Кто остался?
— Сам остался.
Алексей выглянул за дверь. Темно. Легкий морозец сковал капели. На крыше сарая поблескивал ледок.
«Значит, в Ветловку подались. Вот и не упредили», — думал Алексей.
— Слушай, Ефим. А где вся охрана живет? — спросил Алексей.
— Известно… в казарме. Вон там за сараем домишко. Там нары поделаны. Живут кучей, только командиры поврозь. Гачев и сам атаман…
— Тесновато же вам там.
— Известно, — вздохнул Ефим. — Оно б ничего, да клопы… Ужасть! Будто воробьи.
— Ты и сегодня в карауле?
— Известно. Люди на дело ушли, мы с Семкой на карауле. У него грыжа вылезла, а у меня рези в животе какой день уж не проходят. Вот вас в казарму отправят — баньку закатим мировую.
— А отправят? — подал голос Прохор.
— Известно. Карантин это прозывается. Карантин Гачева, — он усмехнулся. — Кара лютая. Тебя, Пронь-ка, еще пытать будет: не продался ли дескать чекистам.
Уже перед рассветом раздался топот копыт. Оживленный говор. Фырканье коней. А еще через некоторое время где-то рядом — звуки балалайки и пьяные песни.
— С удачей, видно, сволочи, — проговорил Алексей, чутко прислушиваясь к звукам.
Вдруг совсем рядом — хруст льдинок, шаги. Дверь бани рывком отлетела к стене.
— Эй, вы! — раздался голос. — Ловите нового пассажира.
Человека с силой толкнули в спину, он ударился головой о притолоку и упал у каменки.
— Ефим! — скомандовал тот же голос. — Становись тут! И смотри у меня!
— Да что ж… Становлюсь, — покорно проговорил Ефим.
— То-то же!
«Помыкают им, как дураком, — подумал Алексей. — А что он тут будет — это может пригодиться».
Дверь захлопнулась. Нащупав в темноте новичка, Алексей тихо спросил:
— Кто вы? Откуда?
Тот приподнялся, сел, тихо простонав, выругался.
— А бис его знает, кто я теперь, — насмешливо проговорил он. — Был, помнится, человек, а теперь, может, уже смердячий труп.
Голос его показался знакомым. И вдруг Алексея пронзила догадка:
— Вы… не Карпухин? — спросил он.
— Может, и Карпухин, — отмахнулся тот.
— Вы, Петр Гурьяныч… Я узнал вас! — обрадованно прошептал Алексей.
— Алеша? Не может такого быть! — воскликнул Карпухин.
— Тише… Как это вы, а?
— А·вы? Господи, вот судьба!
Они помолчали.
— Понимаю, — сказал тихо Карпухин. — Нам нужно попытаться уйти. Бандюки еле на ногах держатся. Штабс-капитан уже морды бил кой-кому.
— Вы его знаете?
— Узнали друг друга. Когда привели, он стал внимательно приглядываться ко мне. Я тоже увидел знакомое лицо. Вспомнил: мой командир батареи… Вместе три года на германской вшей кормили. Я его спас от пленения. Георгия первого получил. Вот он подходит ко мне. «Карпухин?» — говорит. «Так точно, — отвечаю, — ваше благородие!» — «Полный Георгиевский кавалер, — хлопнул он себя по лбу ладошкой. — Ну, здравствуй!.. Это что ж, недоразумение?» — «Никакого, — отвечаю, — недоразумения нет. Схватили вот ваши людишки и приволокли. Говорят, на казнь. А за что — не ведаю!» — «Как же ты, Петр Карпухин, мог в моих ребят стрелять?» — «А, — кажу, — воны не мечены, ваше благородие. Бандюки и все… А в таких стрелять треба». — «А ты, герой отчизны, за коммунистов?» — «За жизню, — говорю, — ваше благородие!» Он заходил так по хате. Ходит, лопочет про себя что-то. Потом спрашивает: «Будешь у меня так же верой-правдой служить? За Родину бороться?» — «За яку таку Родину? — спрашиваю. — За ту, шо була: с барами, та с помещиками?» — «За демократическую республику, за веру христианску», — отвечает. «Такую, — говорю, — не знаю… У меня вже Родина есть… За ее й стою!» «Ну подумай, каже, Петр Карпухин… Подумай. А потом скажешь». И приказал отвести. Тут же наказал: «Чтоб волос с его головы не упал!» Во как! Матери твоей черт!
После тягостного раздумья стали обсуждать различные варианта своего освобождения. Наиболее реальный, хоть и очень рискованный, предложил Алексей.
— Что ты скажешь о Ефиме, Прохор?
— Если удачно начать да припугнуть его — поддержит, думаю. У него сейчас в голове… знаешь сам…
Прохор подошел к двери. Забарабанил в нее.
— Там кто? — испуганный голос караульного. — Вы… Не стучать! Я на часах! — Он подбадривал себя голосом.
— То я, землячок… я… Прохор!
— A-а… Ну, шо?
— Да открой ты, за ради бога! Невмоготу стало. До зетру бы пустил, а?
Ефим в нерешительности потоптался, бормоча что-то про себя, потом решился. Отвалил в сторону кол. Показалась в проеме его лохматая папаха.
— Ну проходь, да быстро!
— Я мигом!
Прошка, выходя, задернул Ефима в баню.
— Ты шо?.. — пискнул жалобно Ефим, тут же обезоруженный и придавленный Алексеем.
— Если жить хочешь, Ефим — слушай сюда, — сдавленным голосом проговорил Алексей, зажав ему рот ладонью.
— Ммм, — промычал Ефим, усердно кивая.
— Ты должен помочь нам обезглавить банду. Советская власть простит тебе твои грехи. Где банда?
— В уметах на Светлом ключике, — с готовностью прохрипел Ефим.
— Далеко отсюда?
— Напрямик верст пять. Я знаю, — ответил за земляка своего незадачливого Прошка.
— В казарме вашей — шум. Пьют. Можешь оседлать коня и сгонять в Копысово? — Ефим сел и ошалело посмотрел на Сокола, потом перевел взгляд на Прошку.
