Прах херувимов - Евгения Райнеш
Правая ладошка, сжимающая колючую, обкусанную по краям игрушку, онемела. Ноги, ставшие на удивление хлипкими и неудобными, слушались невпопад. Он ещё не привык к тому, что у него есть ноги, и надеяться на них никак не мог. Ларик уже не понимал, бежит он или катится комочком, ничтожным перед лицом катастрофы. Его просто несло первобытным ужасом… Прочь… Не зная куда, не зная как, просто — прочь, прочь, прочь…
В какой-то особенно неустойчивый миг ноги так и подвели, он запнулся о ставшую вдруг высокой траву, упал ниц, лицом в землю, и лишь успел подумать, что всё пропало. А что именно — «всё», он не знал, но ощущал пропажу этого «всего», как нечто невыносимое и безнадёжное. Ларик больше не чувствовал ладонью игрушечную черепашку, которую он так боялся выпустить из рук. Она исчезла.
И тогда вдруг он услышал чей-то ласковый голос. С другой стороны добра и зла. Этот голос курлыкал, убаюкивал, успокаивал. Выносил из грядущего ужаса, отодвигал кошмар в прошлое.
И Каппа, присевший перед ним, жалким и измазанным землёй и экскрементами, поднялся и шагнул в кухню. Одним спокойным движением он перенёсся из прошлого в грядущее и теперь сидел за Лариковым обеденным столом, покрытым недорогой, но тщательно вытертой клеёнкой. А капли с древнего японского чудовища бились о клеёнку, не причиняя ей никакого вреда.
— Теперь всё? — тихо и устало спросил его Ларик, прислонившись к дверному косяку. — Эту историю можно считать законченной?
— Зависит от тебя, — ответил Каппа. — История закончена только для тех несчастных, что никогда так и не узнают, почему они погибли.
— Мне жаль, — искренне извинился Ларик. — Не буду врать, они все для меня совершенно чужие люди, чтобы убиваться по их безвременному уходу из жизни, но в глубине души мне действительно жаль. Это очень печальная история. Она рвёт мне сердце.
Каппа посмотрел на него прозрачными глазами, прикрытыми плёнкой век. Взгляд был грустный. Как и всегда, впрочем.
— Я не пойду до конца, — сказал Ларик, извиняясь. — Больше ничего не хочу знать.
— Это твоё право, — согласился Каппа. — Я отпускаю тебя. Ненадолго.
— А навсегда никак нельзя?
— Нельзя, — покачал головой Каппа. — За тобой охотились, а я тебя нашёл. И спас. Теперь я за тебя в ответе. Поэтому отпускаю, пока Дем опять не вернётся. А он вернётся. В ночь падения яблок. Может, и раньше, но через двадцать пять лет — точно.
Ларик засмеялся:
— Тогда мне уже…
— Думаешь, в пятьдесят меньше хочется жить? Поверь древнему японскому чудовищу: чем дольше живёшь, тем больше к этому привыкаешь. И тем труднее уходить.
Тут мастера осенило.
— Зато я теперь знаю, кто ты, — воскликнул он. — Ты — моё второе «я». Мой внутренний голос. И оберёг. Но почему ты в таком странном виде? И капает с тебя постоянно…
— Потому что! — ответил птице-черепаха. — Каков ты, таков и твой внутренний голос.
— А тогда… Раз так… Я сделаю тату. Тату Каппы, — загорелся Ларик. — Себе. На всё плечо. Единственное и неповторимое!
— А вот уж нет. Увольте, — тут же, словно уже ждал подвоха, заартачился Каппа. Голос его стал непривычно капризным. — Сохрани меня в тайне. Это обязательное условие.
— Ну вот, началось. А я уже показал тебя Яське…
— Значит, теперь, как порядочный человек, ты должен на ней жениться, — сказал Каппа.
Как-то особо омерзительно усмехнулся и по своему ужасному обыкновению начал истончаться и таять.
* * *
Ларик изумлённо оглядывал вечернюю набережную, блестевшую разноцветными огнями в ночи. Море отражало их, перерабатывало, многократно увеличивало и посылало обратно. Как ни на что не годный мусор, вместе со щепками, раскисшими листьями и дохлыми медузами. Светились мерцающим неоном вывески вечерних кафе, несанкционированно вырывая у ночи ещё кусок бессонницы.
Столовая «Парус», кафе «Лагуна», бар «Флибустьер». Музыка гремела со всех сторон разная, но неизменно традиционная по тональности и непритязательному набору тем. Где-то страдали, где-то радовались, но суть примитивных ритмов была одна — любовь.
Вся вечерняя набережная пропиталась памятью о только что ушедшем солнце и грядущей любовью. Мимо кафешек катились небольшие жестяные бочонки, грохоча и повизгивая в диссонанс с грёзами о любви. Конечно, бочонки — то ли с пивом, то ли с мороженым — катились не сами по себе. Их сопровождали несколько смуглых большеносых парней в кепках. Парни были сосредоточены и деловиты, а бочонки жизнерадостны и полны надежд.
Яська с улыбкой посмотрела на Ларика, который с ошалевшим изумлением крутил головой в этом радостно-праздничном бедламе.
— Ты что⁈ Никогда не появлялся вечером на набережной?
— Неужели ты думаешь, у меня есть силы и желания на это бздыховское времяпрепровождение? — сердито ответил друг. — Я и сейчас не понимаю, зачем ты меня сюда притащила? Ещё и эта попса…
Ларик обвёл рукой звучащее пространство, которое будто специально в подтверждение его слов взорвалось «Нежным поцелуем меня пленила…»
— И что ты имеешь против поцелуев? — засмеялась Яська.
Очередной всплеск громкого аккорда унёс куда-то в чёрную и вечную гладь моря окончание её фразы. Ларик поморщился с таким выражением на лице, словно у него только что разболелся зуб. И, конечно, ничего не ответил.
— Смотри на вещи положительно, — бодро проорала ему в самое ухо Яська. — Например, подумай, что ты можешь для себя хорошего извлечь из вечерней набережной.
Ларик задумался.
— Я давно хотел попробовать этот… Как его… Смузи грёбанный, вот!
Яська тут же схватила мастера за руку и с торжествующим видом потащила за собой вдоль целого ряда всевозможных кафешек, радостно приговаривая:
— Ну вот, видишь, видишь, во всём есть свои положительные стороны…
— Какие? — скрывая улыбку за видимым недовольством, сурово спросил пыхтящий за подругой Ларик.
— Я угощу тебя смузи! — Яська остановилась на секунду, широким жестом указала на белоснежную веранду кафешки. Чуть подсвеченные мягким светом столики словно уходили на этой ажурной яхте прямо в море, растворялись в далёкой черноте.
— Добра-то! — поморщился Ларик, но отказываться не стал.
Яська молча и с удовольствием несколько минут наблюдала, как он с видом барина в окружении раболепствующих крестьян потягивает через трубочку детскую сладкую пену. Наконец не выдержала:
— Ну как?
Он недовольно отставил пустой бокал — смузи выпил всё-таки до самого дна — и капризно протянул:
— Да я ж говорил: добра-то…
Яська вовсе не обиделась, а счастливо рассмеялась.
— Ты чего? — удивлению Ларика не было предела.
— Не знаю, — радостно призналась она. — Я просто довольна, что мы помирились. Что этот кошмар закончился. Что ты снова — старый, добрый брюзга Илларион, которого я
