За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Алексей придержал дыхание: «Может, еще не та…»

— Она собралась ехать, но вот я подумала сейчас: с кем же она мать оставляет? Она у нас, знаешь, такая: надо так. надо. И хоть трава не расти. Хорошая.

Алексей небрежно спросил:

— А эта девушка учится или уже работает?

— Девятилетку кончила. Думала в Москву ехать, в консерваторию, но сорвалось. Трудновато с финансами. Сейчас работает в канцелярии губпарткома. Ну садись, садись вот на стул — чего стоишь? Хватит небось расти-то. Бери ручку и пиши.

— А без нее нельзя?

— Нельзя, браток, нельзя. Списки бригад губком комсомола требует к утру и информацию о собрании надо.

Резкая, грубоватая манера Наташи пугала Алексея. Он робел перед ней, терялся, слушался. Большая сила была в ней. Вспомнил, как о любви говорила на одном из диспутов. «Совсем непонятная стала. Может, такой и должна быть настоящая советская девушка? И все же… Вот Ксеня…» Алексей бросил испуганный взгляд на Наташу: не слыхала его мыслей?

Та уткнулась в тетрадку и быстро писала информацию.

Заглянул было Мироныч, но она, увидев его в зеркале, бесцеремонно сказала:

— Батя, не мешай. Потом, потом… Завал!

Тот крякнул, недовольно отступил за порог, с трудом прикрыл за собой половинки дверей.

— А где твой друг? Не видно что-то… И у нас не бывает, — не отрываясь от писанины, спросила Наташа.

Алексей подумал: «Сказать? Раскричится. Ругаться начнет, почему не сообщил раньше… Лучше совру". И соврал, сказав, что Гранька на операции.

— Смелая у вас работа, — заметила Наташа. — Счастливые вы парни! Если б не избрали в горком — туда пошла бы. Честное слово!

Муторная это работа — канцелярия. Кое-как к полуночи свалили ее все-таки. Наташа встала, потянулась, тряхнула головой и крикнула на кухню:

— Батя! Ты спишь?

— С тобой уснешь — жди, — раздался недовольный голос Мироныча. — Закончили?

— Иди сюда! Скоро ведь тебе на паровоз.

— Прямо так — разбежался… — Дверь, однако, тут же распахнулась. — Ну?

— Садись. — Она ногой придвинула ему стул.

— Ну сел, а дальше?

— Споем в честь завершения работы!

— Тьфу. Шалопут ты, Наталья, да и только! — рассердился вроде старик, но в голосе не было ни раздражения, ни злости.

— Споем, бать, споем! — кинулась к нему Наташа и обняла за плечи. — Ты у меня добренький и самый, самый кристальный большевик!

— Завела… Да ведь полночь. Соседей перепугаем, скажут пьянствуют…

— А наплевать. Пусть думают. Какую? Любимую мамину…

Мироныч подмигнул Алексею. А тот не знал, что и подумать… Что это ей взбрело в голову?

Обняв отца, чуть покачиваясь, она неожиданно красивым низким голосом запела:

Черные брови, карие очи

Темны, як нички, ясны, як день!

Ой очи, очи, очи дивочи,

Де ж вы навчились зводить людей?

Мироныч, слегка прищурясь, уставился куда-то в угол горнички, подтянул густым, очень приятным басом:

Ой очи, очи, очи дивочи…

И пошла песня, дивная, сказочная птица, гулять от сердца к сердцу. И что за чудо, эти песни! Задушевные, искрящиеся большим чувством и какой-то колдовскою ласкою, они идут от сердца одного поколения к сердцу другого, не теряя своей дивной задушевной вязи, своей пленительной ласки…

Алексей растроганно слушал этот полуночной дуэт, и куда ушла усталость, как ветром сдуло заботы… И главное, Наташа удивила: из непонятной и, казалось, почти недоступной она стала обычной, простой, как эта задушевная песня.

Ушла песня куда-то, будто оборвав свои звучные струны, растаяла где-то в небытии, и в наступившей тишине вновь проступили и углы чистой горенки, и девичья койка, заправленная простым солдатским одеялом, и вышитые рушники у портрета Ленина, и потемневшее стекло семилинейной лампы.

— Хорошо, — вырвалось у Алексея.

— Обычно, — сказала буднично Наташа, и снова озабоченность отразилась на ее хорошеньком лице с черным пятнышком — родинкой на правой щеке.

— Ну что, батя, пора снаряжать тебя на работу?

— Пора, кажись, пора, — согласился тот и пошел на кухню.

Алексей тоже встал, засобирался уходить.

— А ты куда? Ну отец на паровоз, а ты? Вон ложись на батину кровать…

— Чего ты, Алеха, будешь тревожить Капу в глубокую ночь? — сказал Мироныч. — Вон видишь, какая у меня перина от матери осталась? Ложись и отдыхай. Наталья та матрац купила. Не признает перин.

— Да что вы, — растерянно пробормотал Алексей, не зная, как это все понять. Он даже вспотел, прятал глаза, застегивал и расстегивал свое пальто.

Наташа засмеялась.

— Нет, ты посмотри на этого парня, батя! Посмотри. Как девица красная застеснялся. — И вдруг строго и официально, как всегда: — Без глупостей, Алеша. Ложись и спи. А может, чаю вскипятим?

Алексей отказался.

Мироныч оделся по-дорожному, взял свой железный ящичек — непременный спутник всех железнодорожных машинистов и наказал дочери, чтоб ключ не забыла положить в условленное место.

— Ладно, батя… Счастливо! Приедешь из рейса — не скучай тут без меня.

— Да уж ладно, — добродушно усмехнулся тот. — Как-нибудь, поди, перебьюсь. Вон Алексей станет заглядывать…

Тот пообещал заходить.

Проводив старика, Наташа унесла лампу в горенку, наказав:

— Спи!

«Она со мной, как с мальчишкой, — думал Алексей, забравшись под одеяло. — И все же интересная эта Наташа. С отцом, будто с товарищем по общежитию. Он у нее простой, без всяких предубеждений. Она сама новые традиции заводит, — думал Алексей, нервно вздрагивая при первом же шорохе в горничке. — Какая б девица оставила парня ночевать? Вот пойду утром отсюда, а что соседи скажут? Осрамить могут ее, а ей как с гуся вода. Она стоит выше всех этих пересудов. И отец ведь… Этот старый большевик… Он считает нормальным ее решения. Может, привык и прощает ей все, считая чудачеством единственной дочери? А может, так и должно быть в сознательной семье? Нет, ни на одну девчонку не похожа Наташа. С ней, наверно, легко будет тому, за кого она пойдет замуж!»

Неожиданно всплыл образ Ксении. Теплом пахнуло на Алексея, нежностью. «Вот она, наверно, совсем-совсем не такая… Надо ли ей быть другою, вот, например, как Наташа? Она, наверное, тогда не походила б на себя… Ей бы пришлось играть роль. Даже хорошо заученная, она б не подошла ей».

Чем больше думал Алексей о Ксении, тем недоступней она становилась. «Очень она светлая какая-то, может, как та музыка, в которую она влюблена и без которой не может. И вся она будто светится в улыбке, в разговоре, а в глазах светлая, светлая росинка… Утренняя росинка с алого цветка».

ГЛАВА 11

Много забот свалилось сразу в эти дни на Алексея. С утра он шел в тир, помогал организовывать