За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Карпухин понравился Соколу. Был он открытым, веселым.

— А я вашу фамилию вроде слышал раньше, — сказал Алексей, когда Карпухин поймал на улице извозчика, первым вскочил в пролетку и сильной рукой усадил с собой Лешку.

Карпухин блеснул глазами:

— А ну, вспоминай!

Сокол наморщил лоб.

— Вспоминаю, вспоминаю и… ничего не вырисовывается.

— Помогу. В Ветловке был с отрядом?

— В Ветловке? — Сокол быстро взглянул на своего соседа. — Вспомнил! — хлопнул он по своей коленке. — Елена… Анфиса… Неужели?

— Он самый… Большая история с дурнем.

— С каким? — не понял Алексей.

— Ну вот с этим самым Петром Гурьянычем, который сидит рядом с тобой. Георгиевского кавалера, видишь ли, обидела Советская власть.

— Расскажите! — загорелся Алексей. — И как с Гранькой встретились, в какой операции участвовали. Ладно?

— Теперь это уже не секрет, — согласился Петр. — В свободное время можно будет… Подъезжаем.

Извозчик остановил коня у больших каменных ворот. Где-то в глубине большого двора за голыми сучьями тополей белело длинное двухэтажное здание.

— Больница, — сказал Петр и первый торопливо соскочил на землю. Алексей поспешил за ним, чувствуя, как гулко стучит сердце.

В длинном светлом коридоре навстречу им вышла высокая худощавая женщина в очках и белоснежном халате.

— Вот что, товарищи, — сказала она строго. — Три минуты и не больше. Ничего, что могло бы расстроить больного, не говорите. Наденьте халаты.

Они вошли в небольшую палату. Стояла всего одна койка, на которой лежал человек, закутанный с головой в белое. Чернели одни глаза, глубоко запавшие, но веселые: Гранька!

— Ты что, Гранька, с ума спятил, а? — набросился на него Алексей, припадая на колено у койки друга. — Здорово! Зачем подставлял себя под бандитские пули?

Гранька поморгал ему одобрительно. «Давай, давай Лешка, крой как следует», — говорили его глаза.

Алексей передал приветы от тети Капы и Маши.

— Маша слезу пустила… Вот поправишься — приедет. Жених собачий. Не стоило б и ходить-то к тебе.

Гранька смеялся глазами. Потом посмотрел на Петра Карпухина, и в глазах промелькнула озабоченность. И Петр понял.

— Теперь поеду к своей Анфисе. Завтра же поеду. А ты тут поправляйся, — сказал Карпухин. — Не сумлевайся. Поеду. Обрадую их…

Гранька одобрительно кивнул ему.

Дежурный врач подал знак: пора уходить.

— Я получил отпуск. Уже собрался в деревню махнуть, и вдруг узнаю о тебе… Ну ты держись, держись! — выпалил торопливо Алексей.

— Товарищи! — раздался укоризненный голос врача.

Алексей с Петром на цыпочках стали пятиться к дверям, махая приветственно руками.

Из рассказа Петра Карпухина

Деда помню: говорят, в молодости с конокрадами путался. Мать забыл, а вот бабка — та во всем доме комендантом была. И все любила что-нибудь строить. То закуток для поросят, то курятник. А как нечего было — заставляла мужиков баню перетаскивать в другой угол огорода… На моей мальчишеской памяти раза три сенцы переделывать приказывала. А баня — так та во всех углах огорода побывала и снова вернулась на старое место.

Дед коней любил. Меня на них лет с пяти ездить учил. Сильный был дед. И как-то по-сильному и умер-то. Приказал в середине недели баню истопить, а сам пошел под навес, где у него плотницкий струмент був, и давай тесать доски… Бачимо: домовыну робит. Гроб, значит. Бабка в голос. Мы тоже с сестренкой ревмя заревели. А он помывся в бане, пришел домой, лег на свою деревянную койку и стал со всеми прощаться.

Так и помер.

Не забыл я старого. Всю жизнь помню. А отец вроде бы и не жил. Тихий да богомольный был. Будто тень в саду, так и он в семье.

Ну, парень я, говорят, боевой был. Перед самой войной оженився. Гарно вроде бы зажили. Ленка подрастать стала. Сестрица моя. В город ушла.

Попал я на фронте в разведку. Злой как черт ходил. Двух ахвицеров вытащил с тылу. Один раз с другом целый взвод отбили у германца. Потом снова штабс-капитана от смерти спас. Вот и дали мне полный Георгиевский бант медалей и крестов. Ну, а когда заварушка началась, попал даже в солдатский комитет дивизии. Мы этих керенских агитаторов в прорубях крестили. Осточертело все. Сниматься стали с позиций.

Тут меня напоследок и зацепило осколком. Полбока, почитай, вырвало. Провалялся до самого аж мая мисяца одна тыща девятьсот восемнадцатого в городе Вятке. Скучные, комариные места. Извелся, почитай. Не чаял, как до дому добраться… Ну, добрался кое-как, где поездом, где на подводе, а где на своих двоих. Отдышался так недельки две. Огляделся. И в толк не возьму: вроде бы и совдеп есть, а власти две… Эта вторая-то власть, пожалуй, даже покрепче была. Под железными крышами ховалась.

Весна началась. Мать честная, а в закромах-то пуд-два не больше жита. Иду в совдеп. Нацепил все георгин. Там меня на смех.

— Герой! Чего ты их нацепил? За царя-батюшку живот клал, ну и ступай к нему! Он те краюху ситного отломит за геройство твое.

Ржут, будто жеребцы. А меня — в трясучку.

— Я царя того и в глаза не бачил! Россию от германца отбивал, — кричу им. — Чего регочете! Мабудь, тут как крысы по норам прятались, а теперь на фронтовиков зубы скалите?

С того дня и загулял я. Хожу, як та сатана, злой от одного подворья к другому и стучу кулаком по столам:

— За что проливали кровь-то? За что?

Тут меня и встретил как-то Пронька Латкин. Два брата их… Микола есть еще. А родни полдеревни. Отец хутор мае. Справные мужички были. Одних парных бричек имели небось штук по пять-шесть.

Встретил, значит, меня. В бричку завалил пьяного и к себе.

— Мы героев не забываем. Сам хлебнул под Карпатами. Бери семян. Сколько тебе? Тридцать пудов хватит?

— Считай, — говорю, — на три десятины.

— Хватит.

— Чем, спрашиваю, отдавать-то?

— С урожая отдашь. А я не обеднею.

У меня даже похмелье выскочило от радости.

Ну посеяли мы с бабой. И уже перед самым петровым днем, когда стали сенокосы делить, опять того Проньку встретил. В этот раз на хутор к отцу увез. Пьем медовуху, а он все про совдепчиков разговор повертывает. Тут, надо сказать, вскоре после пасхи сошелся я как-то вечером у поскотины с председателем совдепа.

— Ты, — говорит, — не обижайся на моих помощников… На смех, слыхал я, подняли тебя. Сам-то я в отсутствии был.

— Хороши, — говорю, — у тебя помощнички, а еще небось коммунисты.

— Беспартийные они… А сила за ними тут в селе большая.

— Знаю, какая сила: хоть и бедняцкого слоя, а корыта кулацкие лижут.

Вздохнул тут председатель.

— Не от земли, — говорит, — я, фабричный. Вот и крутят меня… А ты зря отходишь. Человек