Метод исключения - Дональд Уэстлейк
Лежать вместе в постели – мрак какой-то. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не признаем присутствия друг друга. Свет выключен, и, поскольку облака затянули небо, ночь очень темная. Мы лежим рядом, как посылки, ожидающие доставки, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, спит Марджори или нет, я только знаю, что бодрствую, и ум мечется туда-сюда.
Я думаю о многом. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве того парня, любовника, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, на мой тернистый путь. И я думаю о тысячелетии.
Странно, да. Я никогда раньше не задумывался о том, что произвольная нумерация может оказывать на нас воздействие, но, видимо, это так. То, что первая цифра года меняется с 1 на 2 – осталось ждать меньше трех лет, – сильно влияет на умы и поступки людей, да и на само общество.
Это абсурд, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем номер года. Тот подсчет, что мы используем, начинается от рождения личности, чье существование под вопросом. И если Иисус все же существовал, то родился либо на четыре года, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при вычислении. Так что даже если мы принимаем Христа – да, он Бог, да, он родился, да, мы ведем отсчет наших лет от его рождения, – даже тогда нынешний год не может быть 1997, как мы думаем. Нет, сейчас либо 2001, либо 2003 год; тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.
Китайцы считают, что год сейчас иной, евреи придерживаются еще одной версии нумерации. Но все это не имеет значения. Общепринятая в нашем обществе идея такова: мир очень скоро накроет магия числа 2000, и поэтому люди слегка сходят с ума.
В передаче сказали, что так было и в прошлый раз, тысячу лет назад. Возникали странные верования, случались массовые самоубийства, беспричинные миграции, всякая суета, толкотня – все потому, что приближался 1000 год.
Даже столетние юбилеи оказывают эффект, подобно тому, как, предположительно, действует полная луна. Но тысячелетняя отметка – это нечто серьезное.
Одна из причин, как говорилось в программе, заключается в том, что многие люди, даже умные, образованные, подкованные, глубоко внутри себя, на инстинктивном уровне, верят, что смена тысячелетий – это конец света. Они верят, что мир каким-то образом взорвется, исчезнет, расплавится, вылетит из Солнечной системы или сделает еще что-нибудь катастрофическое. Вот почему в настоящее время все больше и больше религиозного фанатизма, странных культов, групповых самоубийств. Тысячелетие шокирует нас, как высокочастотный звук – собаку.
Лежа в кровати и не в силах уснуть, я ловлю себя на мысли: не потому ли я остался без работы? Об этом не говорили в передаче; это моя собственная идея, только что пришедшая в голову. Но что, если это так? Все эти несгибаемые руководители, все эти бизнесмены, принимающие безжалостные решения, увольняющие сотрудников из процветающих компаний, разоряющие все до основания, игнорирующие ценность человека и свою собственную человечность, – что, если они, сами того не зная и не будучи способными принять эту мысль, поступают эгоистично, поскольку верят, что мир подходит к концу?
2000 год. И все останавливается.
Может, именно так и происходит. Это объяснение не хуже любого другого. Они пытаются привести дела в идеальный порядок перед концом света. Когда молот обрушится, когда мир замрет навсегда, они хотят оказаться в наилучшем положении.
Такой тип управления бизнесом, невиданный ранее, – увольнение продуктивных людей из продуктивных компаний – происходит из-за смены тысячелетия. Из-за 2000 года. Я без работы, потому что человеческий род сошел с ума.
С этой мыслью я засыпаю. И позже просыпаюсь от ужаса.
20
С трудом заставив себя подняться утром, я выезжаю поздно. Но в начале десятого я наконец-то в пути. Сворачиваю на Футбридж-роуд без четверти десять.
После всех трудностей с засыпанием – мысли долго не давали покоя – я внезапно проснулся посреди ночи в кромешной тьме. Облака затянули небо – и даже сейчас, днем, все еще пасмурно, но без намека на дождь. Я очнулся в этой черноте, охваченный внезапным ужасом.
Сначала я не мог понять, что меня так напугало, и неподвижно лежал на спине, уставившись в черную пустоту, прислушиваясь к тишине дома, пока пытался побороть панику и разобраться, в чем проблема. И наконец это удалось – я понял, что так напугало и вырвало меня из сна. Я испугался себя самого.
Тот парень, любовник Марджори. Каким-то образом в моем сознании появился тот парень, вернее идея парня. Я до сих пор не знаю, кто он. Но этот образ кружился в спящем мозгу вместе с мыслью, что я убью его, когда выясню подробности. И насколько легкой была эта мысль, настолько непохожей на гневное: «Я мог бы убить его!» или «Я убью этого типа!»
Я думал совсем не так. Я совершенно спокойно сказал сам себе: «Окей, он представляет проблему, значит, я убью его». И я абсолютно серьезно так думал. Абсолютно.
И именно поэтому я проснулся в ужасе: «Кем я становлюсь? Кем уже стал?»
Я не убийца. Я не убийца, никогда им не был и не хочу быть таким – бездушным, безжалостным и пустым. Это не я. То, что я делаю сейчас, было навязано мне логикой событий – логикой акционеров, руководителей, продажников, трудовых ресурсов, миллениума – и в конечном счете моей собственной логикой.
Покажите мне альтернативу, и я ее приму. То, что я совершаю сейчас, – ужасно, трудно, страшно, но я должен это делать, чтобы спасти собственную жизнь.
Если я убью того парня, это будет нечто иное. Не совсем обыденное, но нормальное. Как будто убийство стало для меня привычным способом решения проблемы. Все просто: я убиваю человека.
Легкость, с которой пришла эта мысль – «убить его, почему бы и нет», – вот что пугает, вот что страшит. Я приютил вооруженного и опасного человека, безжалостного преступника, монстра, и он внутри меня.
Это еще одна причина, почему я должен довести план до конца как можно скорее. Я не могу позволить происходящему затягиваться. Оно меняет меня, и мне не нравятся эти изменения. Чем скорее дело будет завершено и я окажусь на той работе в Аркадии, тем скорее
