Искатель, 2010 №4 - Владимир Соколов
— По запаху?
— Сытые люди пахнут иначе, нежели голодные. А нюх у меня пусть не собачий, но вполне приличный. Хотя и лицо тоже запомнил.
Прошло пять минут, десять.
— Что-то опаздывают, не иначе поломка. — Беленький по-прежнему хотел, чтобы Арехин оказался за кремлевской стеной. Снаружи, естественно.
За окном послышался звук мотора.
— Засим — прощайте, — поднялся Арехин. — А почему вы отложили допрос Дорошки до утра?
— Ну, не я один буду допрашивать. Товарищи сказали — до них Дорошку не трогать, чтобы волос с головы не упал.
— Понятно. — Арехин не стал спрашивать, какие товарищи. Ясно какие. Тех, кто мог указывать Беленькому, на пальцах одной руки можно перечесть, еще и останутся, пальцы-то.
Он сел в автомобиль, назвал шоферу адрес.
— Я почему не сразу-то, — оправдывался шофер. — Нас двое, очередь была Аркадьева, но тут подошел какой-то, наверное, большой человек, и Аркадьев его повез.
Уйдет Дорошка, понял Арехин. Уже ушел. Загипнотизировал, заставил расковать, потом очаровал этого Аркадьева...
Ну, теперь это целиком и полностью забота товарища Беленького. И других кремлевских товарищей.
13
Так он и сказал три дня спустя Надежде Константиновне. Крупская приехала к нему на квартиру — посоветоваться, как она сказала. Уж больно Владимир Ильич переживает. Но сама она не переживала вовсе. Ушел Дорошка, и ушел. Видно, тоже считала справедливой ветхозаветную формулу «око за око». Под конец, правда, спросила:
— А вы, Александр, не хотите в Кремль?
— Я, Надежда Константиновна, предпочел бы перейти в Коминтерн. Поработать за границей.
— Думаю, это можно уладить. Партии для заграничной работы очень нужны преданные, образованные, культурные и умные люди.
Арехин скромно потупился.
Валентин ПУШКИН
МОКОШОВА ЛОМЬ
Проснувшись, Андрей плеснул из кадки в лицо, сунул по карманам огурец, ломоть здешнего рыже-серого хлеба и нож с пластмассовой рукоятью. Затем протолкнул ноги в громоздкие резиновые сапожищи, прихватил корзину достаточной емкости и, натянув мятый кепарь, поторопился из избы на заросшую дорогу. Со сна он отхаркивался, насасывая сигарету. Шагал холмистым некошеным лугом, щурился от румяных бликов зари.
Третий раз уже приезжал он к концу августа в полузаброшенное сельцо Протвино специально для тихого русского «сафари», становящегося все более немодным у молодежи. Одним словом, отправлялся опять в дальний грибной поход.
Леса у юго-западного края Тверской области вырубались еще не столь интенсивно, как повсюду. Побродить по ельникам, березнякам, по сосновому бору удавалось пока беспрепятственно, хотя в иных местах истребление «зеленого друга» шло остервенело, в бешеном темпе, и лесовозы под завывание бензопил победными колоннами уносили в неизвестность тысячи кубов отборного кругляка.
Здесь-то, вокруг Протвино, было тихо. «Тыркал» ворон простуженным голосом, неподалеку ныла иволга, будто раздраженная чем-то кошка, оглушительно трещала сорока, воюя с квохчущими дроздами. Ласточки молниями носились в бледном небе, собирались внезапной стайкой на протянувшемся от столба проводе.
Туман в низинах полз дымчатыми полосами, постепенно истаивал. Краешком багрового шара показалось солнце, и Андрей, студент-филолог (он же этнограф по русским древностям), вышагивал все веселее. Наконец ворвался по синеватой мокрой траве в лес. Начал внимательно зыркать по проплешинам заросших полянок, под разлапистыми елками, у корней мраморных берез, высматривая темно-коричневые шляпки боровиков, рыжие подосиновики и другой привлекательный контингент грибного сбора.
Однако нынешним августом с «тихой охотой» явно что-то не ладилось. Вроде бы и влаги (в виде дождей и рос) хватало, и внезапных заморозков не замечалось. А чего-то лес обижался, куксился, старался отделаться от рыскучих пришельцев свинухами-«дуньками», ватагами валуев, прикидывающихся издали боровиками, да всяческими сыроежками, чернушками, белянками и прочей дребеденью, досадной для опытного собирателя.
Мотаясь больше четырех часов по разросшемуся орешнику, по березовым рощицам и просторным колоннадам соснового краснолесья, студент набрал только треть корзины. Он приуныл и даже слегка озлился. Юноша он был, конечно, разумный и склонный пофилософствовать об изменчивости, загадочности и, не исключено, магической необъяснимости явлений природы, несмотря на последние феерические успехи тонких технологий, космического и энергетического прогресса.
Андрей чертыхнулся по поводу малогрибья и для ориентира глянул вверх. Там, над вершинами лесных великанов, играло с рябоватыми облаками не очень приветливое солнце, хотя дождь, по-видимому, не собирался. Студент решил передохнуть и съесть наконец свой незамысловатый завтрак. Доев хлеб, он обнаружил, что находится в совершенно незнакомой части леса, куда протвинские старухи почему-то не рекомендовали ему ходить.
Полуповаленный старостью, пораженный короедом, в седых вислых лишайниках, лес этот назывался Мокошовой ломью. И вся местность, по словам старух, была очень нехорошая, страховитая, да просто опасная для жизни. «Вот хошь верь, хошь не верь, — говорили старожительницы убежденно, — только лес тот лешев, и сам леший со своими прислужниками в нем командует. Навьины те болотины, бадунные оне (бездонные то есть), пущай и не так большие. И оченно хитро задумано нечистым. Вот идешь себе, малинку собираешь, черничку али по грибы — и ничего. Все знакомо, все миленько, опрятно. И — вдруг! Оглянулась... а ты уж у него в володениях ступаешь и бечь тебе некуды. Во как!» А почему оттуда следовало «бечь» они не объясняли.
Единственный во всем сельце старик, еще хозяйствующий у себя на огороде и не чрезмерно увлекающийся самогоном, тоже намекал студенту про эту «ломь» как-то туманно и подергивал при этом плечом в линялой рубахе. «Вот, может, скупят скоро последние деревеньки дачники, не то фермеры, доставят техники разной и тогда уж нечисть моторами распугают, — словно бы иронически, но как-то двусмысленно хмыкал Игнат Игнатьич Бабилов, бывший бригадир давно канувшего в небытие льноводческого звена. — А пока еще ти-шища тута, не тронутая невесть с кой поры. Можно заблудиться да и не выйти из леса или еще хуже куда втяпаться. Так што, парень, гляди не зарыскивайся в том направлении...»
И вот Андрей стоял где-то среди того самого леса, прислушиваясь к бесконечному тихому гулу, доносящемуся со всех сторон. Неожиданно он чего-то заскучал и пригорюнился, хотя старинные прозвания, вроде «Мокошовой ломи» или еще «Мартиной лядки», его, как специалиста по языческим славянизмам, интересовали.
Случайно заметил он протяженное, хотя и неширокое болотце, распространившееся среди леса и наполненное глянцевито-черной, блестящей грязевой жижей: ни одной щетинистой кочки, ни желтых листков с берез, ни единой хвоинки не лежало на гладкой поверхности. Обнаженная грязь никуда не двигалась, но казалось, будто ее лентообразное пространство струится куда-то непонятным образом.
Такое странное
