Прах херувимов - Евгения Райнеш
— Ну с первой каплей!
И они с Яськой, крутившейся рядом на подхвате, смеялись, слизывая с рук терпкие брызги. В густой дух «яблочной обители» мелкой шрапнелью врывались кислинки.
Теперь уже на этот аромат поворачивала головы и носы вся улица. Соседи только вдыхали кружащий голову сладко-кислый флёр, но заходить «на сидр» не решались.
Аида, прибывшая в этот курортный городок много-много лет назад, так и оставалась для аборигенов «приезжей». Впрочем, тётку, насколько понимала Яська, её статус не очень волновал. Мамина подруга сама выбирала близких знакомых. Не друзей, нет. Таким сверхпочётным званием обладала исключительно Яськина мама. Редкие везунчики, которым Аида давала статус приятелей, гордились даже этим. Как-то получалось у неё еле заметным движением подбородка обозначить свою исключительность и подчеркнуть счастье того, кого она удостоила круга избранных.
Яське, получившей эту привилегию по праву рождения, с самого детства хотелось быть похожей на Аиду. Загадкой, непостижимой женской тайной, чуть обозначенной на самом дне никогда не смеющихся тёткиных глаз. И этим притягательным парадоксом: сколько бы ни смеялась Аида своим колокольчатым будоражащим смехом, на дне глаз, в самой их глубине, стыла непреходящая зима.
— Как у тебя это получается? — спрашивала Яська, разливая только что отжатый сок по прозрачным, сияющим банкам.
— Что получается?
И понимала, и вместе с тем не понимала Аида:
— Давить сок на сидр?
— Нет, — смеялась Яська, — быть такой… Особенной.
Аида пожимала плечами, не споря с тем, что она особенная, но тихо и грустно говорила:
— Не дай тебе бог такую особенность…
И сразу сникала, натягивая лопатки крыльями на спине.
Яське с Аидой всегда жилось хорошо. Наверное, даже более свободно, чем с мамой. Здесь она не была скована древними отношениями «родитель — ребёнок» и поэтому могла говорить с Аидой как с подругой. С более мудрой и знающей подругой.
И Яська любила особенно проникновенные разговоры в густом яблочном флёре. Обрадовалась, что и в этом году ночь падения яблок не отменяется. Только никак не ожидала, что Аида решит сдвинуть сроки.
— Не рано ли? — удивилась она.
Обычно происходил этот ежегодный ритуал чуть позже (а вернее, основательно позже), где-то месяц спустя. Под самый Яськин отъезд.
— Разве яблоки уже достаточно вызрели, чтобы дать полноценный сок?
Из летних яблок получался сидр янтарного цвета, чем ближе к зиме, тем светлее сок отдавали плоды.
Аида неопределённо махнула рукой:
— Может, и не совсем вызрели. Только потом у меня времени не будет.
— Да? — просто из вежливости спросила Яська, понимая, что у каждого человека могут быть важные дела. — Завал на работе?
— Завал.
Тётка как-то странно дёрнулась, и глаза её заблестели нехорошим и неизвестным девушке светом. Впрочем, Яська сразу же подумала, что ей это показалось от бессонницы. И ещё от того, что лицо Аиды густо намазано какой-то тиной. Девушка не собиралась продолжать этот разговор, уже отправилась к выходу, когда Аида вдруг добавила:
— Будет важный юбилей. Завальный. Двадцать пять лет великому завалу. Я готовлюсь принять кое-кого важного.
— Ну да, — опять же вежливо произнесла Яська, — значит, будем варить сидр из недоспелых яблок.
И тут же забыла этот разговор. Её мучили мысли более важные, чем эти взрослые и такие далёкие от неё юбилеи.
Через час Ларик и Яська лежали на крупной гальке, больше напоминающей булыжники. Галька-булыжник прогрелась до обжигающего жара, но после купания прикосновение прохладного тела к раскалённым камням казалось даже приятным. Булыжники остужались, тела нагревались. Всё стремилось к золотой середине, как и положено любому сущему, если оно не направлено на саморазрушение.
У Яськи к Ларику созрел очень серьёзный разговор, но она всё не могла никак его начать. Не хотелось говорить ни о чём серьёзном. А желалось беззаботно валяться на горячих камнях, как в те времена, когда они были детьми. Когда призраки исчезали от прикосновения маминой руки.
В ленивом мареве слышался голос Геры:
— Пончики, пончики, сладкие свежие пончики!
Не открывая глаз, Яська представила, как он бредёт по пляжу в неизменных резиновых шлёпанцах, припадая на правую раненую ногу. Тащит свою корзину, куда Василий Степанович, ругаясь на «бисовых детей», сложил испечённые в свежем масле кругляши, старательно посыпав сахарной пудрой. Гера всегда нёс эту пончиковую корзинку с гордым видом гладиатора, вышедшего на арену с дикими зверями. «Умри или продай все пончики» — словно выжигал в полуденном мареве его целеустремлённый взгляд.
Послышался разомлевший голос одной из многочисленных тушек, приподнявшей голову от земного шара, в который всех вокруг вдавила июльская жара:
— А кукуруза?
«Боже, какая кукуруза?» — с ужасом подумала Яська. — «Неужели кто-то ещё способен кусать и жевать?».
Гера ответил любителю экстрима основательно и жизнерадостно:
— Кукуруза будет потом, когда все пончики съедите…
Ларик и Яська, не сговариваясь, открыли глаза, приподнялись на локтях и прыснули вслед прихрамывающему Гере. Яська тут же застыдилась:
— Человек работает, между прочим… И раненый, кстати. А мы тут…
— Только не говори, что прохлаждаемся, — Ларик перевернул подрумянившееся тело на спину, подставив солнцу впалый живот:
— Потому что это противоречит всяческой логике: прохлаждаться в такую жару. Кстати, на лень у нас есть всего полчаса. У меня клиент. О чём ты хотела со мной поговорить?
Яська вздохнула:
— Как раз о клиентах. Ларик, а ты не можешь хотя бы на время, скажем, взять отпуск?
— Чего вдруг?
— Я дозвонилась этой девушке… Вернее, не совсем ей…
— Какой девушке?
Яська удивилась, что Ларик так легкомысленно отнёсся к произошедшему накануне. Кажется, совершенно не переживал по поводу странной и нелепой смерти своего клиента. Пусть человека случайного, мимолётного, так и оставшегося безымянным для них. Но все же Ларик разговаривал с ним несколько дней назад, даже дотрагивался…
— Той девушке, которая забыла у тебя сумочку.
— А — а–а…. И что?
— Ларик, мужской голос ответил, что девушка умерла. Её действительно Евой, звали.
— Почему она умерла? — Ларик наконец-то проявил хотя бы интерес.
— Тот самый мужчина сказал: что-то с сердцем.
— Она же молодая ещё совсем…
— Это-то и странно. Мужчина сказал: неожиданный приступ, такой бывает только у людей в очень пожилом возрасте.
— Жалко, молодая, — Ларик начал одеваться.
— Отмени встречу с клиентом.
— Зачем? — он действительно не понимал.
— Ларик, два человека, которым ты набил тату в один и тот же день, мертвы.
— И что? Один захлебнулся, у второй, как ты сама сейчас сказала, больное сердце. При чём тут мои татуировки? Мне справки у всех о состоянии здоровья требовать? Я не могу отменить встречу.
— Он захлебнулся в стакане воды! Я видела это. А у
