Парень из Южного Централа - Zutae

— думал я, поднимаясь по лестнице, — кто из нас больше зависим от этой игры? Она, которая рискует карьерой ради члена студента, или я, который рискует всем ради острых ощущений? Впрочем, в Уоттсе мы привыкли рисковать. Там каждый день — лотерея. А тут — элитный колледж, и лотерея та же, только ставки выше и призы слаще».

Кафедра встретила меня тишиной и запахом старой бумаги. Длинный коридор с дверями, на каждой — табличка с именем. Я нашёл нужную, глубоко вздохнул и постучал. Три коротких удара — не как коп, но достаточно уверенно.

— Войдите, — раздался её голос, и в нём я уловил нотки нетерпения, смешанные с волнением.

Я открыл дверь. Виктория сидела за своим массивным дубовым столом, который, казалось, весил больше, чем моя «Хонда». Стол был завален книгами, бумагами, рукописями — творческий беспорядок, который она, вероятно, называла «организованным хаосом». Очки с цепочки уже были сняты и лежали рядом с клавиатурой ноутбука. А на краю стола, лицом вниз, покоилась фотография в серебряной рамке. Та самая, с её бывшим мужем. Я заметил её ещё в прошлый раз. Символ. Ритуал. «Я тебя свергла, но напоминание о тебе всё ещё здесь, как трофей».

Увидев меня, она медленно встала. Движения были плавными, кошачьими. Она подошла к двери и закрыла её на замок. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мы оба знали, что сейчас начнётся.

— Я ждала вас, мистер Уильямс, — произнесла она, и её голос был обволакивающим, как дорогой ликёр. — Ваше последнее эссе… оно было написано с такой страстью, что я просто обязана была обсудить его лично. Вы затронули темы, которые… резонируют.

Она стояла совсем близко. Я чувствовал запах её духов — что-то тяжёлое, с нотками жасмина, мускуса и лёгкой горчинкой, как у дорогого коньяка. Запах, который кричал: «Я зрелая, я опасная, я знаю, чего хочу».

— И что же именно вас так взволновало, профессор? — спросил я, глядя ей прямо в глаза и не отводя взгляда. — Неужели мои рассуждения о природе зла у Гоголя?

— Ваша интерпретация одержимости, — она сделала шаг ближе, и теперь нас разделяло не больше фута. — Вы пишете о ней так, будто сами не раз испытывали это чувство. Это чувство, когда разум кричит «нет», а тело шепчет «да». Когда ты знаешь, что это неправильно, опасно, разрушительно, но всё равно идёшь на это. Как мотылёк на огонь. Как Хома Брут, который знал, что ведьма его погубит, но всё равно не мог отвести взгляд.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Её грудь, обтянутая тёмно-синей тканью платья, почти касалась моей груди.

— Я испытываю его прямо сейчас, профессор, — сказал я, понижая голос до шёпота. — Мой разум говорит мне, что вы — мой преподаватель, что это нарушение всех возможных этических кодексов, что нас могут увидеть, что вы потеряете работу. А моё тело… оно хочет разорвать на вас это строгое платье и увидеть, что под ним. И, судя по вашему дыханию и по тому, как вы смотрите на мои губы, ваше тело хочет того же самого. Даже сильнее.

Её дыхание сбилось. Она облизнула губы, и этот жест был полон неприкрытого желания.

— Это было бы… крайне непедагогично, мистер Уильямс, — прошептала она, но её голос дрожал, и в нём не было ни капли убеждённости.

— К чёрту педагогику, Вики, — я впервые назвал её так без приставки «профессор». — В Уоттсе педагогика — это когда тебя бьют, а ты учишься уворачиваться. Здесь, в вашем мире, педагогика — это лицемерие. А я не умею лицемерить. Я умею только действовать. И сейчас я хочу трахнуть профессора английской литературы на её же кафедре. А она, судя по тому, как напряглись её соски под платьем, хочет, чтобы её трахнул студент. По-моему, это идеальный академический симбиоз. Мы дополняем друг друга.

Я притянул её к себе и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем. Она ответила мгновенно, со стоном, который, казалось, копился в ней с самого утра, с того момента, как она вошла в аудиторию и увидела меня. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, а мои ладони легли на её упругие ягодицы, сжимая их через плотную ткань платья. Я чувствовал, как её тело дрожит, словно натянутая струна.

— Боже, Джей, — прошептала она, отрываясь от моих губ и тяжело дыша. — Мы не должны… здесь могут услышать… Маргарет из соседнего кабинета вечно подслушивает…

— Пусть слышат, — прорычал я, покрывая поцелуями её шею. — Пусть весь колледж знает, как стонет доктор Стерлинг, когда её трахает чёрный парень из Уоттса. Пусть знают, что под этим строгим платьем, под этой маской академической неприступности скрывается женщина, которая хочет, чтобы её имели так, как не имели никогда в жизни. Которая кончает от одной мысли о моём члене.

Я снова поцеловал её, одновременно подталкивая к столу. Мои руки скользнули вверх по её бёдрам, задирая подол тёмно-синего платья. Под ним оказались те самые чёрные кружевные трусики и пояс с чулками — она надела их для меня, зная, что я приду. Её кожа была горячей, а бёдра — невероятно мягкими и податливыми.

— Какая же ты красивая, Вики, — прошептал я, проводя губами по её шее, за ухом, чувствуя, как по её телу пробегает дрожь. — Ты сводишь меня с ума весь день. В этом своём строгом платье, с этими очками на цепочке, с этой манерой говорить о литературе так, будто речь идёт о жизни и смерти… Я думал только о том, как раздвину твои ноги прямо на кафедре, пока ты читала про «Вий». Как войду в тебя, и ты забудешь обо всех своих статьях, индексах цитирования, о своём бывшем муже, который лежит на столе лицом вниз, как покойник.

— Я тоже думала… о тебе, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы и сжимая их. — Весь семинар. Ты и твой «Вий». Ты говорил о ведьме, а я представляла, как ты… как твой…

— Мой что? — я прикусил мочку её уха, заставив её ахнуть. — Скажи это, Вики. Скажи, чего ты хочешь. Я хочу услышать это из твоих уст. Без эвфемизмов. Без академического жаргона. Скажи, как женщина, которая хочет, чтобы её трахнули.

— Твой член… — прошептала она, краснея так, что румянец спустился на шею. — Я