Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

«Ну ладно, может, реклама?» — подумал я почти механически. «Дэнцу»[28], «Хакусэдо»[29]. Но и там было все то же самое.

Тогда я уже пошел наугад, к стеллажу, где располагались вакансии, к которым у меня не было никакого интереса. Брокерские конторы, скучные до серости. Открыл первую попавшуюся папку…

«С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». Словно издевка! Эти слова, будто клеймо, горели на каждом листе.

В центре карьеры я провел целую вечность. Когда же наконец я вышел на улицу и оказался перед университетской часовой башней, солнце уже клонилось к закату. И вот тогда я впервые понял, что так выглядит вход во взрослую жизнь. Не как праздник, не как ритуал инициации, а как тихое, холодное «нет», сказанное разом всеми дверями, которые ты только что пытался открыть.

Да. Я дальтоник. Мои глаза плохо различают красный и зеленый, особенно в сумерках. Та самая красно-зеленая слабость[30]. «Судя по всему», — всегда добавлял я, словно это не про меня. Потому что в обычной жизни проблем такая особенность почти никогда не вызывала. Разве что на школьных медосмотрах, где каждый раз попадалось унизительное испытание: разноцветные кружочки, из которых надо угадать цифру[31]. Я ее, конечно, не видел.

Сейчас вокруг все чаще говорят о «разнообразии цветовосприятия», постепенно переставая считать это каким-то отклонением. Но в моем детстве все было иначе. «А, так ты дальтоник? Ну тогда готовься к трудной жизни», — бросали учителя. Да и в классе были еще мальчишки с таким же диагнозом. В среднем один из двадцати японцев мужского пола — дальтоник. Среди женщин такие тоже встречались, только в разы реже: одна из пятисот.

Поэтому я не придавал этому значения. Дальтонизм не редкость. Я был уверен, что никакой беды из этого не выйдет. И насмешки одноклассников над моим восприятием цветов казались мне чем-то несправедливым, вроде случайной ошибки в системе. Ведь я видел и понимал мир своими глазами. Двумя глазами, которые достались мне от рождения. И мир, в котором мы жили, был до невозможности ярок. Ослепительно ярок! Он переливался всеми цветами радуги, будто сама вселенная решила похвастаться палитрой. Стоило пройтись по полю после дождя — и в каждой капле воды, скатывающейся с листа, зажигался космос, играло все сияние мира.

Эта яркость была моей силой. Моей опорой. Пусть у меня не оказалось спортивных талантов или музыкального слуха, с детства я любил рисовать. Часами. Бывало, создавал коллажи. Яркие, дерзкие, чуждые школьным правилам. Учителя морщились, критиковали меня одного — и именно это я помнил. Но какая разница? Я-то знал: во мне есть искра. Дар, пускай еще не обретший формы. Я ушел в театр и кино в университете именно затем, чтобы понять, в чем же мое внутреннее призвание. Как его показать другим людям? Где найти ему место в обществе?

Но именно это общество вдруг захлопнуло передо мной двери. Неважно, что на тестах у меня могли бы оказаться не самые высокие результаты. Мне даже не дали возможности рассказать на собеседовании, кто я такой, что меня трогает, что я создаю и как хочу жить.

Вернувшись в свою комнату, я еще долго сидел, обняв колени. Угрюмый гриб — вот кем я себя ощущал. Гриб, который только и делает, что дышит, моргает и терзается сомнениями самого разного толка.

Да, среди папок в центре карьеры были компании и без этого злополучного штампа. Скажем, торговые дома[32]. Если бы речь шла не о самых крупных, я вполне мог бы готовиться к собеседованию и внутренним экзаменам хоть сегодня. Но я не мог представить себя торговым агентом. Продавать лапшу в Юго-Восточной Азии, покупать нефть на Ближнем Востоке или расширять сеть закусочных с жареной курицей по всей стране — от всего этого я был далек в равной степени. Возможно, в этом есть определенное удовольствие, но, пожалуй, для этого существуют другие люди. Я, как ни крути, на такую работу не годился.

Той ночью, так и не найдя никакого решения, я вышел на узкий балкон и стал развлекать Лао — рыжего кота, который появлялся почти каждую ночь и пел свои бесконечные песни под окнами, требуя угощения. В тот вечер его песня грозила затянуться до бесконечности, и мне не оставалось ничего другого, кроме как открыть окно.

— У меня тут чрезвычайное положение, а ты, похоже, ничего не понимаешь… — пробормотал я, протягивая коту сушеную рыбку и лениво почесывая ему спину.

Лао мурлыкал как ни в чем не бывало, будто человеческие беды его совершенно не касались. Я продолжал ворчать себе под нос, пока из-за угла дома не появилась хозяйка, держащая на руках маленькую внучку.

— Что случилось? Чрезвычайное положение? — спросила она, и в ее голосе слышалась тревога.

Несмотря на полумрак, я ясно видел ее лицо. Из-под пышной седой шевелюры на меня смотрели широко открытые, почти детские глаза, будто удивление навсегда застыло в их глубине.

— Нет… так, ерунда, — поспешно отмахнулся я.

Большой дом хозяйки стоял по соседству. Муж ее умер уже давно, теперь она жила вместе с семьей старшей дочери.

Мы виделись минимум раз в месяц: по условию договора аренды я обязан был вручать плату за жилье лично. Эти короткие встречи всегда превращались в недолгие беседы. Иногда хозяйка неожиданно приглашала меня в гостиную со словами: «Останься поужинать». Обычно это совпадало с приездом младшей дочери из университета в Киото. Тогда на столе выстраивались бутылки алкоголя, хозяйка вместе с дочерями охотно поднимала тосты. Опьянев, она пускалась в воспоминания: как после войны исчезла еда с прилавков и стало еще хуже, чем во время самой войны. Как полуголодные они ходили танцевать в залы Сибуи[33]. Как встречались там с юношами, такими же голодными, но полными надежд.

А сейчас ее лицо было озадаченным. Она вглядывалась в меня, словно пыталась разгадать мою молчаливую скорбь. Я не знал, что ответить. Рука машинально скользнула по голове — и вдруг я понял, что сжал рыбешку до такой степени, что она выпала и шлепнулась на землю.

Хозяйка кивнула, улыбнувшись лишь одним уголком губ:

— Значит, так, Яма-тян… Не знаю, что там у тебя происходит, но все будет хорошо. С тобой, Яма-тян, все обязательно будет хорошо.

Она повторила «угу», как заклинание. Еще раз кивнула, мягко провела рукой по волосам внучки и медленно удалилась к своему дому.

Год пролетел. Я так и не устроился на работу — и вот уже держал в руках диплом об окончании университета. Я понимал, что придется выживать в одиночку. Но как именно? Пока мои университетские друзья делали первые шаги в обществе, я хватался за подработки. То преподаватель на курсах, то официант в баре. В перерывах между сменами я писал. И именно тогда создал длинный сценарий для телесериала: серьезную дораму о трансплантации органов с зарегистрированной смертью мозга[34]. Через знакомых рукопись удалось передать продюсеру с «Акасаки».

Ответа не последовало. Я лично явился в крепость под названием «Акасака» в новых кожаных туфлях. Полный надежд. Но продюсер, смутившись, пробормотал лишь:

— Знаете ли… у нас такие вещи не очень-то охотно воспринимаются…

Я едва не выпалил: «Вы его вообще читали, мой сценарий?!» — но промолчал. И только позже выяснил, что этот человек был продюсером трансляций ночных бейсбольных матчей.

Тогда у меня действительно не водилось денег. Все дело было в том, что, едва сводя концы с концами на подработках, я не мог завязать с выпивкой. Новые кожаные туфли я купил, испытывая изрядную долю отчаяния, с таким чувством, будто прыгаю с пятой ступеньки лестницы храма Киёмидзу[35]. Прыгнул и приземлился в пустоту.