Построение квадрата на шестом уроке - Носов Сергей Анатольевич

Только тут без «птичек», тут все очень и очень серьезно.

Не похоже, что они играют роль, похоже, что скорее воображают себя действительно на коне, в аэроплане, в автомобиле, в рассекающей волны ладье. Вернее, думают, что другие, глядя на это, так и поймут: все настоящее – все всерьез.

Это как если бы Дед Мороз, наш современник, одаривая участников корпоратива зубочистками и зажигалками, вообразил бы вдруг, что они серьезно верят в натуральность его бороды и в то, что он настоящий. Стоит лишь допустить, что с ватной своей бородой он думает именно так, и на офисную вечеринку упадет зловещий отсвет страшилки.

Вот что-то и в этом есть жутковатое.

Лично мне на ум приходят посмертные фотографии конца позапрошлого века, пост-мортем (кто видел, тот не забудет). Особенно те, где умершие празднично одеты и посажены, как живые, в кресло или за стол, и попробуй-ка догадайся, что на смеженных веках у них всё умеющим фотографом нарисованы открытые глаза. Пытаясь обмануть смерть в своей ли, в чужой ли памяти, пытаясь подменить реальное горе сейчас бутафорным благополучием вообще, живые фотографируются с любимыми мертвецами, как бы живыми – как бы живыми по-настоящему.

А кто знает, как будут смотреться когда-нибудь наши обманки?.. наш фотошоп – и в самом широком смысле?..

Улыбайтесь, господа… больше дурачьтесь!

Чтобы к ней относиться слишком серьезно, слишком она серьезная штука – жизнь.

Наблюдение

Я заметил, в самоубийство Есенина не верят в основном люди непьющие.

Похоже, пьющие знают чуть больше о жизни.

«У! У!»

Вышел я тут по случайной ссылке на какой-то трек, а там про Путина поют – не то за, не то против, – уже отключить хотел, и вдруг мой полуторагодовалый внук, еще говорить не умеющий, начинает «у! у!» восклицать и куда-то пальчиком показывать. Смотрю, а там на полке – бюст Путина, который мне Крусанов однажды подарил. Ну, не бюст – бюстик, и вообще – солонка. Это понятно, соль – в Путине. Но что у детей в головах?!

Слух

Говорят, всех дураков заставят богу молиться.

Г-г/Ц-г

Розанов, как известно, стремился «преодолеть литературу». Одолеть, как он говорил, Гутенберга, его холодный печатный станок. Возвратить письменной речи живое слово.

По-настоящему, литературу одолели уже в наши дни, причем так, как это и не снилось Розанову. Книгу одолел интернет. Типографскую краску на бумаге одолели электрические заряды в полупроводниках. Избранничество одолено всеобщей доступностью. Неподражаемость – инфляцией выражений. Гутенберга одолел Цукерберг.

Полагаю, сегодня потребность сделать прыжок из «профессии» испытывают многие профессиональные литераторы. Не каждый на это решается и не у всех получается. Куда уйти от себя? В себя ж самого? В социальные сети?

После условного Цукерберга с его короткой электронной памятью хочется Гутенберга – живого, почти что вечного и что ни на есть бумажного.

Хочется, выпрыгнув, впрыгнуть.

Из недописанного предисловия

Вам никогда не кажется, что за вами кто-то наблюдает? Может быть, даже из другого измерения?

Не кажется. И это хорошо.

И моим героям не кажется. Хотя как раз за ними есть кому наблюдать.

За ними есть кому наблюдать, а им не кажется.

За ними наблюдает читатель. Только они этого не знают.

Я уже молчу про автора-рассказчика, который их ведет по жизни, но ведь и он тоже по-любому читатель, причем активный (ему еще и вычитывать приходится, править), – но где уж знать об этом персонажам!..

В прямом смысле они у меня зрячие, а некоторые почитают себя дальновидными. Как и мы себя почитаем достаточно дальновидными – в нашей реальности. А увидеть нашу подслеповатость (и их, и нашу) способен Читатель. Если таковой есть.

И если это ему интересно.

Я уже не помню, почему меня по молодости так занимала эта авторская стратегия – создавать ситуации, когда читатель видит больше, чем персонаж. А иногда даже больше, чем рассказчик, как в рассказе «Лунное затмение», где прием утрирован до предела (впрочем, там рассказчик и есть персонаж, повествование затеяно от первого лица).

Буквально сейчас (в «Борее», где пишу эту страницу) услышал цитату из Юрия Дышленко, героя ленинградского андеграунда (роман его, впрочем, не читал): «Я пришел в этот мир, чтобы достойно проиграть сражение с неопределенностью. Надо уметь проигрывать». – Вот-вот, и мои герои, возможно, захотели бы так сказать, если бы знали они, зачем пришли и с чем сражаются (да и вообще – что сражаются), иными словами: если бы знали они – кому проиграли.

Замысел пьесы о любви клептомана

В голове ночью голоса звучали. Герой крадет чужую невесту – при том что оба до того даже знакомы не были – любовь с первого взгляда (это его), у нее ссора с другом, в общем, она позволяет себя украсть… Он и она. Она и он. Чувства. Клятвы. «Где ты таким словам научился?». А потом выясняется, что он клептоман, у кого-то мобильник украл – едут в поезде, говорят о высоком, хорошем, а в кармане звенит и звенит, – тут хозяин идет на звонок и находит мобильник… Бьют, но не сильно. Она жалеет его. Но не может понять… Она тоже вещь? Ну и т. д.

Вдруг

Спросили на радио, что думаю по поводу памятника гопнику в СПб – все-таки установят или нет?

Потрясающе. Некто из Новосибирска, откровенно представляющийся специалистом по партизанскому маркетингу, в частном порядке завел сайт с опросом, надо ли в Петербурге устанавливать памятник гопнику (абсурдистское обоснование прилагается). И весь огромный город это всерьез обсуждает – надо ли, а если надо, то где: в спальном районе или напротив гостиницы «Октябрьская»? В заголовках уже как о решенном деле: «Памятник гопнику установят в Петербурге». Синдаловский на полном серьезе протестует в газете «Метро». Всеобщее возбуждение, граничащее с паникой. Партизану-маркетологу звонят в прямом эфире в Новосибирск. Представляю, как ему весело. Судьба Петербурга в его руках.

СПб

Многим в Петербурге не нравится, когда говорят «Питер». А мне проще «Питер» сказать, чем произносить «Санкт-Петербург». Я и не говорю никогда «Санкт-Петербург». А Питер еще у дедушки Крылова есть. Да вот же! Андрей Белый – в качестве географического постулата – в самом начале «Петербурга»:

«Петербург, или Санкт-Петербург, или Питер (что – то же) подлинно принадлежит Российской Империи».

Секацкий

Все одеты по-зимнему, один докладчик налегке – рассказывает про миссию пролетариата.

Кто знает

Пишут, что Panasonic возрождает выпуск проигрывателей виниловых пластинок.

А я думаю, производство пишущих машинок тоже наладится.

И случится это раньше, чем грохнутся все компьютеры.

К вопросу о присвоениях имперской Россией украинских изобретений

С борщом у меня дело имеют в четырех романах: собираются приготовить в «Хозяйке истории», готовят в «Члене общества», непосредственно едят в «Обезьяне» и «Фигурных скобках», правда, в последнем случае – борщ холодный.

А вот щи едят только в рассказах. Не знаю, почему так.

Три микроприключения в минских автобусах

Заплатить за билет я сумел только с третьей попытки.

1) Надо было проехать одну остановку. Проехал. Даю водителю 20 000 (билет стоит 5 500), он отсчитывает сдачу, одновременно закрывая двери. «Откройте, пожалуйста!» – «Вам выходить?» Дает деньги и открывает. Выйдя из автобуса, обнаруживаю, что он вернул все мои двадцать, только разменял. Или за одну остановку не захотел брать, или решил, что я вошел в автобус исключительно для того, чтобы разменять деньги.