Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

— Да быть не может!

— Ему уже восемьдесят, а он все еще выходит в блестках.

Вот когда Юмэ, та самая Юмэ, которую я не видел четверть века, впервые тихо рассмеялась. Смех вышел светлым, теплым, естественным, и я вдруг понял, что теперь он стал лучшим доказательством, что время, каким бы беспощадным оно ни было, все же умеет порой быть милостивым.

Конечно, в голове теснилась целая туча вопросов. Каждый был подобен непрошенной птице, бившейся о стены памяти. Чтобы высказать хоть один, не хватило бы целой ночи. Но желания обрушить их на Юмэ, которая, несмотря ни на что, все же пришла, не возникло.

— Неужели и правда прошло столько времени? — сказала она, лавируя между пьяными прохожими.

— Да, правда, — ответил я тихо.

— И Яма-тян стал поэтом…

— Ну… — отчего-то смутился я. — Можно и так сказать.

— Все это время я была твоей читательницей.

— Правда? Очень приятно слышать, спасибо.

— В своих эссе ты писал, что работаешь в «Каринке»?

— Да, на одних сказках далеко не уедешь, а у меня сын-подросток, надо думать об учебе, о будущем, — кивнул я.

— Понятно. Значит, ты женился… Какая у тебя жена?

Повисла короткая пауза. Я перевел дыхание и честно ответил:

— Обычная женщина. Но, что бы ни случилось, она ко всему относится спокойно.

— Где же вы познакомились?

— Она младшая дочь хозяйки квартиры, где я прежде жил. Как-то пригласили выпить, разговорились… так и пошло.

Юмэ улыбнулась едва заметно, и в ее взгляде мелькнуло нечто похожее на облегчение.

— Хм-м… я рада, — произнесла она и, помолчав, добавила чуть тише: — Знаешь, Яма-тян, у меня теперь тоже своя семья.

— О, вот как? Это ведь хорошо.

Я постарался произнести это бодро, даже чуть громче, чем требовалось, чтобы заглушить шум Кабуки-тё. Но в груди поднималось то странное чувство — не ревность и не боль, а тихое одиночество, похожее на далекий звук колокольчика в тумане.

— А твой муж чем занимается?

— Он повар. После того как я ушла от всех вас, я решила начать жизнь с чистого листа и переехала в Нагою.

— В Нагою? — переспросил я.

— Да, в район Фусиими. Мой адвокат советовал это место, потому что у него там были знакомые в одном японском ресторане. Я устроилась туда работать и… сошлась с поваром.

— Да ну, правда? — я кивнул, стараясь улыбнуться. А внутри все звенело и болело от вопросов.

Почему ты не вернулась? Я ведь писал тебе письма, почему ты ни разу не ответила?

Но ни одно из этих слов не сорвалось с языка, и я снова сделал вид, что ничего не происходит, словно все, что есть между нами, — это просто вечерняя прогулка под огнями Кабуки-тё.

— У меня тоже есть ребенок. Дочка, — продолжила Юмэ.

— Сколько ей?

— Скоро пойдет в первый класс средней школы.

— Вот как… Поздравляю, Юмэ-тян.

— Спасибо.

Мы говорили понемногу, будто крались вокруг главного, боясь спугнуть прошлое. Так, шаг за шагом, обошли весь Кабуки-тё и снова оказались под красным фонарем бара. Я еще раз спросил:

— Может, все-таки зайдешь?

Но Юмэ вновь покачала головой:

— Прости. Не могу.

Она остановилась, открыла сумку и на мгновение опустила глаза, будто собиралась с духом.

— Я и правда… твоя читательница.

На ладони блеснула обложка — «Золотые и серебряные гортензии». Мой сборник. Потертые края, чуть пожелтевшие страницы явно свидетельствовали о множестве прикосновений.

— Не счесть, сколько раз я перечитывала, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то среднее между улыбкой и вздохом.

— Даже не верится… — выдохнул я. — Не думал, что однажды ты появишься передо мной с этой книгой.

В ее взгляде переплелись нежность, грусть и что-то еще — неуловимое, словно дым. Она вынула из сумки ручку.

— Если можно… оставь автограф.

— Автограф? Конечно.

Я взял книгу и ручку, но пальцы дрожали. Воздух вдруг стал густым, неровным. Казалось, если вдохну чуть глубже, то легкие просто лопнут.

— Как написать? «Юмэ-тян»? Или настоящее имя? — спросил я, чтобы хоть немного прийти в себя.

Но, не успев договорить, ощутил, как щеки свело холодом. У Юмэ лицо тоже изменилось, будто между нами проскользнула тень.

— Знаешь… раз уж мы в Синдзюку, то пусть будет «Юмэ-тян».

— Ладно, — кивнул я. — Но…

Пальцы снова ослушались. Ручка выскользнула, я выругался сквозь зубы:

— Черт… Надо бы где-то присесть. Раз уж в бар нельзя, может… сходим в святилище Ханадзоно?

Юмэ почти сразу согласилась.

— Да, я тоже хотела поговорить сидя. На самом деле… я пришла, потому что должна была сказать тебе кое-что.

— Обязательно? — спросил я.

Ветер, гулявший меж вывесок, будто стих, прислушиваясь к тому, что будет дальше.

— Да. Возможно, это нечто важное.

Левый глаз Юмэ будто впился в меня — внимательный, почти осязаемый взгляд. Я почувствовал, как внутри все сжимается, и спросил о том, что давно зудело в груди:

— Скажи… ты приходила к бару не только сегодня, ведь так?

Она опустила глаза и уставилась в мокрый асфальт.

— Да…

— Я так и думал. Жаль, что не заметил тебя раньше.

Юмэ покачала головой. Чуть смущенно, по-детски. Потом подняла глаза, посмотрев на меня взглядом, полным света и тени.

— Тогда пойдем в святилище Ханадзоно.

Я попросил ее подождать на углу и вернулся в бар. Хирото один отбивался на кухне от потока заказов, но я молча снял фартук. Из ящика у холодильника я достал то, что лежало там уже много лет — ждало часа, когда прошлое вновь постучится. Сунул книгу в сумку и, пробравшись мимо гостей, вышел на улицу.

Мы с Юмэ поднялись по каменной лестнице рядом с полицейским участком. На площадке за павильоном Ханадзоно пахло ночным ветром и чем-то вроде ладана. Отсюда можно было увидеть огни Золотой улицы, такие далекие и мерцающие, напоминающие эхо прожитых дней.

Мы сели рядом. Руки мои уже не дрожали. Я подписал книгу, и Юмэ сложила ладони, как в молитве.

— Спасибо, — сказала она, бережно убирая сборник в сумку, словно прятала туда что-то бесценное.

Я рассказал, что коты в этих краях давно перевелись.

— Вот как… — отозвалась она равнодушно, глядя в сторону.

Над нами висела полная луна. Ее свет смешивался с неоном Кабуки-тё, и все вокруг будто растворилось в серебристом сиянии. Я видел лицо Юмэ ясно, как тогда, двадцать пять лет назад.

— Я… — Она провела пальцем по ремешку сумки.

— Что такое?

— Я уезжаю из этой страны.

— Что? Правда?

— Всегда этого хотела. А муж слушал, слушал — и, кажется, тоже загорелся. Мы копили деньги, ждали случая. И вот его пригласили шеф-поваром в японский ресторан. Едем всей семьей.

— Здорово… — протянул я тихо. — И в какую страну?

— Как думаешь?

Она исчезнет. Исчезнет из Японии, из этих улиц, где все начиналось. Казалось, будто холодная роса осела внутри груди. Но я все же заставил голос звучать легко:

— Ну… может, в Нью-Йорк?

Юмэ улыбнулась и покачала головой.

— В Стамбул.

— Что?

— В японский ресторан в Стамбуле.

Я уставился на нее, а потом непроизвольно рассмеялся, хлопнув в ладоши.

— Как здорово! Кажется, ты ведь когда-то мечтала туда поехать. Вы с мужем молодцы, что решились на такой смелый шаг.

— Моя дочка тоже в предвкушении, — мягко сказала она. — Но я пришла не ради этого. Просто подумала, что, быть может, мы не встретимся больше… и я должна наконец сказать то, что не сказала тогда.

— Вот как… Тогда я тебя слушаю.

Я не понимал, что творится у нее в душе, но чувствовал, что приближается нечто, что изменит все. Юмэ-тян открыла книгу — наугад, на первой странице. Свет был тусклым, но она не нуждалась в нем.

— Я перечитывала этот сборник столько раз, что запомнила начало. Стыдно читать при авторе, но… можно я немного прочту?

— Да. Хотя, пожалуй, стыдиться скорее должен я.

Юмэ ухватилась за книгу чуть крепче. Пальцы ее слегка дрожали, но голос звучал удивительно ровно.