Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов
— Говорят, дружески смотрите, благосклонно.
— Правильно говорят! Он своей дорогой идет, а не отцовской. Он мне нравится, нравишься мне и ты — ведь Буркут любит тебя. Я радуюсь, что ты стремишься стать самостоятельной, независимой. Я знаю, ты предана Буркуту, любишь его… Какие-то неизвестные недобрые люди разжигают между вами вражду, отталкивают друг от друга. Теперь вы снова пытаетесь связать разорванную нитку. Я желаю вам от души, чтобы она больше не разрывалась.
— Спасибо, агай! — отвечала я Еркину. — Но правду сказать, не так легко связать эти концы. Пока я не узнаю, кто сделал альбом, пока я не поверю, что Буркут не виноват — я не хочу связывать нитку. Я ведь и отправилась в этот путь отчасти для того, чтобы узнать всю правду о фотокарточках. Хотя бы он не был ни в чем виноват! Тогда найдется и выход. Ну, а если он действительно такой, то мне ничего не нужно — ни ученья, ни жизни…
— Ты только не торопись, не теряйся. И уверься сама во всем. Тогда и перестанешь сомневаться. И дай мне руку, милая. Я чувствую, все будет хорошо!
Еркин тепло и сильно пожал мою руку.
— Вместе с вами завтра поедут и Найзабек с Нурбеком, — сказал он.
Я удивилась: зачем?
Он объяснил мне, что в эти дни в степи стало тревожно, что баи бесятся, как самцы-верблюды. Если их не держать в страхе, они будут нападать и лягаться, а при случае не остановятся и перед тем, чтобы загрызть. Кустанай далеко отсюда. По пути встречаются и совсем безлюдные степи и низины, и холмы, и березовые леса. Родственники твоего жениха, или какие-нибудь другие враги, чего доброго, будут поджидать вас в засаде, чтобы неожиданно напасть. На этой дороге, поверь мне, нельзя обойтись без вооруженных людей…
— Не дай бог случиться такому, — голос у меня задрожал, — но вы скажите, агай: сумеют ли нас защитить два милиционера?
— Знаешь ты казахскую поговорку, что дуло одного ружья вмещает сто человек? Дойдет дело до перестрелки, Найзабек с целой сотней справится! Он однажды в горах Памира один встретился с вооруженными басмачами. И что же?! Принял бой, не сдался, многих уложил наповал. В опасные минуты сердце у него становится каменным, а ружье не знает промаха. Он охотник и, говорят, попадает в глаз дикой козы.
… Вот о чем говорил наедине со мною Еркин. Уже надвигались вечерние сумерки и женгей Баршагуль пошла меня проводить к Асии.
Хозяйка Красной юрты была дома в этот час.
— Я никого сегодня не приглашала, Батесжан. Мы побеседуем с тобою вдвоем, — сказала она.
Баршагуль выпила чашку горячего чаю и ушла. Мы с Асией легли рядом на постель в глубине юрты.
— Поговорим, посоветуемся, пока не захочется спать. Ты, Батес, не подумай, что кто-нибудь нас может услышать. Мы ведь рядом с Красной юртой, а ее охраняет милиционер. Он и к нам никого не подпустит.
Советы Асии продолжали напутствия Еркина. Она мне рассказывала о городе, об ученье, о трудностях, которые меня ожидают. Ее слова были искренними, но я слушала рассеянно. Как говорится у нас, левым ухом. Мне припомнилось мудрое изречение: «Когда у ребенка прорезались зубы, жеванка для него уже не пища». Человек не может жить чужим умом. Сама жизнь лучше посоветует, что мне надо делать…
Так, слушая Асию, я думала о своем. Я была в полудреме. Вдруг недалеко от юрты раздались возбужденные голоса.
— Эй, кто это? Остановись! — зычно басил мужчина. Мы замерли. Очевидно, кричал милиционер, охранявший Красную юрту. Он повторил свой возглас. Его, наверное, не послушались.
— Стой! Буду стрелять.
Я представила, как милиционер взял ружье и начал прицеливаться.
— На, стреляй! — разрезал тишину женский голос.
— Я тебе сказал — не подходи! А ты идешь. Стой, говорят тебе!
— Здесь мой ребенок, что ты мне грозишь…
— Мама! — узнала я и стремительно встала с постели.
— Твоя мать? — удивилась Асия и тоже привстала.
— Родная мама… Жания! — Сталкиваясь с какими-то столиками и ведрами в темной юрте, спотыкаясь и падая, с непокрытой головой, в одной рубашке, босиком, я стремительно выбежала во двор.
Я сразу увидела две чернеющие невдалеке от юрты Асии фигуры и подбежала к ним. Милиционер говорил: «Не пущу!», а мама, моя мама, отводя дуло ружья, направленное на нее, рвалась вперед. Я решительно оттолкнула руку милиционера и с криком: «Мама!»-бросилась к ней на грудь. Бедная мама крепко прижала меня к себе и запричитала во весь голос.
Пусть меня воспитала не родная мать, а байбише Каракыз, пусть я когда-то чуждалась своей матери — токал, пусть я редко приближалась к ней в годы моего детства! Но не было для меня сейчас ничего теплее и крепче материнских объятий. Я слышала скорбные слова несчастных бедняков, но что могло сравниться с рыданиями моей Жании. Ее причитанья звучали над самым моим ухом, сильные, острые, разрывающие сердце. Это был не просто вопль. Я слышала в плаче матери складное звучание горькой песни. Я и не подозревала до сих пор, какая у нее глубокая нежная душа, как она может чувствовать и горевать!
Казалось, вся наша широкая степь тревожно внимает песне-причитаниям моей матери. В ближних и дальних юртах услышали этот плач. Люди выходили и взволнованно перешептывались. И я не знала, да и не хотела знать, кто собрался вокруг нас. И от холодного воздуха войной степи, и оттого, что я почувствовала, как люблю свою маму, тело мое дрожало так, что я не могла вымолвить ни слова. Слезы матери струились по моим щекам. Бедная, родная моя мама!..
Кто-то с трудом разнял нас, кто-то успокаивал. Вероятно, желая увести нас от посторонних глаз и ушей, Асия пригласила мою маму в юрту.
Еркин, он тоже оказался здесь, напомнил, что на рассвете я уезжаю:
— А пока, — продолжал он, — пусть она немного вздремнет.
— Вздремнет! — проговорил кто-то насмешливо и зло. — Поедет она теперь после такой встречи с матерью!..
В юрту вошли трое — Асия, моя мама и я.
А за порогом юрты все
