Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов
Калиса и я ушам своим не верили… Так поразило нас то, что простые казахские женщины становятся государственными деятелями.
А Еркин между тем продолжал:
— Красная юрта уже работает. И смело борется за освобождение женщин. В Красную юрту сыплются жалобы от девушек, проданных за калым, от женщин, насильно выданных замуж за нелюбимых, от младших жен — токал. В Красную юрту вызываются отцы и мужья, и жалобщицы получают свободу.
— И хозяева отпускают девушек и молодух? — недоверчиво спросила Калиса.
— Дай им волю, конечно, не отпустят. Но они не сильнее закона. Начинают упорствовать, тогда женщинам на помощь высылают милицию.
— Да разве на всех высылают милиционеров?
— Милиции хватает. В Сарыкопе теперь штаб милиции. Начальник — Найзабек Самарканов. У него около сорока милиционеров. Неужели этого мало?
Калиса решила, что сорок милиционеров — вполне надежная защита для всех окрестных женщин.
— Однако мы отвлеклись от разговора, — сказал Еркин, — пора вернуться к главному, — как мы поможем Батес уехать на учебу?..
— Эх, если бы отпустили отец с матерью, — тяжело вздохнула Калиса.
— Было б это только в их власти, понятно, не отпустили бы, — рассуждал Еркин. — Но теперь, если у девушки хватит ума, по-моему, ей нет нужды отпрашиваться у отца и матери. Надо откровенно все сказать. Нехорошо получилось, что пошла молва о ее встречах с Буркутом. И теперь, когда этой молвы ничем не заглушить, зачем ей отсиживаться дома?
— Конечно, веселого в этом мало! — Мне показалось, что даже Калиса хочет меня уколоть. — Нельзя Батес оставаться дома — она будет для всех бельмом на глазу. Уж куда лучше ей уехать… И еще я хочу сказать: если мы начали открывать секреты, то давайте обо всем договоримся сразу.
И Калиса рассказала Еркину о том, что произошло со мной прошлой ночью.
— Теперь, когда есть письмо Буркута, можно не умирать! — И Еркин взмахнул конвертом, который он так и не выпускал из рук.
— По-моему, правильно! — согласилась Калиса.
— Так вот, — посоветовал Еркин. — Поезжай учиться. Ученье раскроет твои глаза, поможет правильно жить, а в любви тебе все подскажет сердце. Ну как? Решилась?
— Я думаю, она решилась, — опередила меня Калиса.
— Тогда нужно написать заявление в Красную юрту, — настаивал Еркин.
— Вот мы сейчас говорили о милиции, — заметила Калиса, — и не зря говорили. Отец и Каракыз, особенно Каракыз, тебя легко не отпустят. Будут не только скандалы и ругань. Дело может дойти и до драки. Ты выдержишь все это?
— Выдержу, — ответила я.
— Не дрогнешь, не откажешься от своего слова? — переспросила Калиса.
— Не дрогну, не откажусь!
— Ну, тогда пиши заявление, милая, — и Еркин поднялся.
— А ты разве не поможешь ей писать? — остановила его Калиса.
— А что помогать? Пусть пишет так, как может…
И Еркин вышел, забыв о предложенном угощенье, о вяленом мясе и крепком чае, переливающемся всеми красками, как мех лисицы.
Калиса все еще продолжала сомневаться в моей твердости, но я убедила ее, что решение принято.
— Что ж, тогда я тебе пожелаю счастливого пути!..
По казахскому обычаю я должна была ответить Калисе: «Да будет так!» Но я не произнесла этих слов. Да и зачем произносить их вслух. Пусть я решилась уехать из родного аула, но кто может сказать — будет ли удачным мой путь?
Преодолевая сомнения, гнездившиеся в душе, я принялась писать заявление. Скромный листик бумаги! Он должен был повести меня в неизвестность!
Понимая, что происходит со мной, прослезившаяся Калиса вышла из юрты.
ДОБРЫЕ МОИ НАСТАВНИКИ
Старинные слова: «Счастье улетает оттуда, где гнездится раздор», — и на этот раз оказались правильными. Мрачно стало в нашем доме. Байбише Каракыз, и раньше отличавшаяся суровым, неуживчивым нравом, шипела змеей на всех домочадцев. Она придиралась без причин и ссорилась с кем попало. Моя мать, расставшаяся в последние годы с робостью и нередко повышавшая голос, снова стала молчаливой. И когда байбише зло покрикивала на нее и даже задевала тяжелой своей рукой, мать оставалась равнодушной, словно глухонемая, так мои беды расстроили ее. И, должно быть, она уже слышала от Калисы, что я решила уехать. Как бы там ни было, но она сникла, ослабела. Случалось, мы оставались наедине, и тогда ее глаза не просыхали от слез. Отец, весною обычно находившийся дома, теперь закрывал глаза на то, что происходит в семье, и постоянно искал повод куда-нибудь уехать. Чаще всего он ссылался на необходимость проведать брата Коныр-кожу, который попал в заключение, обвиненный в каких-то темных религиозных делах. Отец, наверное, узнал, как я задумала повеситься в отау; не остались, вероятно, для него тайной и другие мои секреты и мое решение ехать учиться. На следующий день, после того как Еркин увез мое заявление, отец заехал домой и, даже не переночевав, отправился в путь снова. Обычно перед дорогой он меня ласкал, нюхал мой лоб, но на этот раз он даже не взглянул на свою дочь.
В прежние дни, когда у нас не было разлада, в нашем доме не переводились гости — и свои аульчане и из других дальних аулов. А теперь их словно ветром сдуло, и даже соседи обходили наш дом, будто зараженный оспой.
В прежние дни все у нас дома находили какие-то дела, перебрасывались шутками и раньше полуночи обычно не ложились спать. А теперь стало тихо, невесело и уже в сумерки каждый из нас заваливался в постель. Правильно говорят — у джута семь братьев. Может быть, у страха глаза велики, но я очень хорошо помню, что никогда в нашем ауле так не выли собаки, так не беспокоился скот, как в эти дни. От тревожного сна, от тяжелых дум все мои близкие ходили вялыми, сонными, раздражительными. И мой родной дом, который мне казался раньше сказочным и милым, как золотая колыбель, теперь походил на могилу, откуда я торопилась как можно скорее уйти.
И однажды
