Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

самый дальний, чтобы не бросаться в глаза входящим, но села с краю, на видном месте, намеренно.

В конце концов ее освободили от должности не потому, что провалила работу или перестала идти в ногу со временем — этого-то стоило бы стыдиться. О том, что произошло с ней, можно было сожалеть, но стыдиться было нечего. Она споткнулась, поступила опрометчиво, переоценила свои возможности, сделала неверный ход — и не пожелали вернуть ей этот ход. В такой игре — между своими, союзниками, а не противниками — кстати, возвращают. Не сочли нужным. Она, черт возьми, попала в опалу, а опальным стыдиться нечего. Опальные держат голову высоко. Она, пожалуй, и пошла на это собрание, чтобы показать всем сочувствующим и злорадствующим, как держит голову: вот так и даже выше, еще выше! Ей-богу же, она не принуждала себя к этому: у нее впрямь появилось такое ощущение, будто, попав в опалу, она как бы выросла в собственных глазах. «Опальные не жалуются на судьбу, — подумала она, — а спорят с ней». Там где-то, в личном деле, у нее образовалось пятно, но это было канцелярское пятно, чернильное, которое никого не могло шокировать, а в жизни был рубец от сабельного удара — такими рубцами гордятся. Она, пожалуй, и пошла на это собрание, чтобы погордиться перед теми, кто никогда не спотыкался, не поступал опрометчиво, не делал неверных ходов — не рисковал. Ей очень нужно было погордиться, вознаградить себя за мужественную решимость, с какой взялась нести свой крест. «Но раз уж взялась, вытяну, натура такая, муравьевская, — подумала она, — мы если беремся, то тянем по-нашенски, вытягиваем на самую крутую горку».

К ветчинке еще бы горчички. Что, нету? Нашлась!

Отсюда было видно, как понемногу заполняется фойе, и гул голосов нарастал, и стали поодиночке или группками заходить сюда, теснились у буфетной стойки, усаживались за столики.

Вошла директриса швейной фабрики, известная в городе общественница. С ней часто сталкивались по работе — прежде, разумеется, — и даже сблизились по-женски, сдружились в некотором роде; к тому же фабрика была на хорошем счету, поспевала за модой, изделия пользовались повышенным спросом, и самые удавшиеся нелегко было приобрести обычным путем.

Вошла и сперва ничего, никого не заметила, поискала глазами свободный столик, но уже позанимали, а тут, с краю, было не занято, и чуть не сделан был ей, выискивающей местечко, пригласительный знак, однако вовремя он сник.

Заметила все-таки, но взгляд отвела, будто не замечает, и, будто не найдя свободного местечка, повернулась, пошла назад в фойе.

Ну, дура.

Начинать на комбинате нужно было с технического перевооружения — Хухрий пытался, добился кое-каких сдвигов, но, во-первых, слабо помогали тогдашний главк и также министерство, а во-вторых…

Ну, дура.

А во-вторых, с такими инженерными кадрами вряд ли можно было рассчитывать на успех. Хухрий это упустил или не смог подобрать себе крепкого зама. Мыслящие, перспективные, умеющие заглядывать вперед на комбинат не шли. А может, не шли к Хухрию? К Муравьевой пойдут ли?

Она не доела салата и чаю не дождалась — поспешила в зал.

Теперь ей не хотелось ни с кем встречаться, и поспешила она, чтобы опередить всех прочих и, пока еще зал полупуст, забраться куда-нибудь подальше от посторонних взглядов. Она так и сделала, достала из сумки докладную старшего экономиста и заняла себя чтением.

Последующее, говоренное с трибуны, записанное в принятом решении, не касалось ее, как она и предполагала или, вернее, как это известно было ей заранее, и ни в докладе, ни в прениях рекламный комбинат не упоминался — не хвалили, не ругали, а следовательно, и причин для недовольства у нее не было, и тем не менее она осталась недовольной, раздосадованной и даже гневалась, возвращаясь на комбинат после этого собрания.

Все было не так, как при ней, когда она сиживала в президиумах или сама вела такие собрания, пусть не столь представительные, но тоже не пустяковые.

Все было не так, и атмосфера не та, деловитости не хватало, помпезность била через край, доклад затянут, расплывчат, факты взяты изолированно, не обобщены, в прениях словесная трескотня, ораторы не придерживались регламента, мало конкретности, вместо анализа недоработок общие фразы, вместо принципиальной критики неуклюжие реверансы, в зале переговаривались.

Все было не так.

Пока шло собрание, она изнывала от скуки, посматривала на часы, удивлялась, как тянется время, потому что при ней, с ее участием, под ее руководством оно не тянулось — летело, и был боевой задор, был стимул, интерес. Возможно, кто-то и скучал, кому-то это было не нужно, а ей-то что до этого? Она работала. В работе, за рулем, все было для нее осмысленно и важно, потому что делалось ею, но сразу утратило смысл, важность, ценность, как только лишили ее руля. «Ах, боже мой, — подумала она, — чему же удивляться: жизнь каждого зависит от того, кому какая роль отведена».

С этого дня, пожалуй, она стала привыкать к себе новой и забывать себя прежнюю. Так легко, без душевных издержек совершился в ней этот непростой переход, будто давно уже была она подготовлена к нему и только роль, отведенная ей прежде, препятствовала ее обновлению.

22

На втором курсе, когда переизбирали комсорга, одна бездарная девица, с которой, между прочим, в течение минувшего учебного года по комсомольской линии никаких трений не было, неожиданно разразилась беспринципной критикой:

— Опять Муравьеву? Большое вам спасибо! Я лично против. У нее пережитки в сознании людей. Она ставит цель показаться.

Кто? Тоня Муравьева? Это заявление, смехотворное по форме и провокационное по содержанию, встречено было дружным хохотом, чему отчасти способствовала банальная подоплека, ярко характеризующая моральный облик Тониной недоброжелательницы: ее симпатия, Эдик Чапига, внезапно переориентировавшись, прилип к Тоне, ходил по пятам, писал в Тонину тетрадь конспекты самых нудных лекций, и все это видели.

После такого хамского заявления следовало бы привлечь обидчицу к ответственности либо по крайней мере выразить свое негодование, но Тоня пошла по иному пути, более достойному, как ей представилось в ту минуту. Совершенно не касаясь предыдущего заявления, демонстративно игнорируя его, она дала себе отвод, мотивируя это своей загруженностью на других участках комсомольской работы. Например, на каких? Ну хотя бы в штабе студенческого стройотряда или в редколлегии факультетской радиогазеты. Судите сами: достаточно? Для кого-нибудь, не имеющего к этому вкуса, достаточно, пожалуй, а ей, разумеется, было мало, и, выставив свою мотивировку, выдвигая на обсуждение самоотвод, она не сомневалась в том, что его не примут. Судите сами: за отчетный период неоднократно отмечали ее организаторские способности, причем их курс на факультете