Неринга - Юрий Маркович Нагибин

не ощутимый в Ниде, клубил золотой пляжный песок, гнал грозные, шумные волны в желто-пенной оторочке. Над пляжем развевался черный пиратский флаг, и можно было подумать, что здесь высадились «джентльмены удачи» под командой одноногого Сильвера. Но это означало лишь, что в шторм купаться запрещено. Пляж был совсем безлюден, сиротливыми и ненужными казались пустые кабины для раздевания, грибки со скамейками, всосанные песком топчаны.

— Значит, мы даже не сможем выкупаться? — произнес я разочарованно.

— Почему? — удивилась Неринга. — Купайтесь на здоровье, только не надо далеко заплывать.

И, словно показывая пример, она содрала через голову коротенькое платье, скинула разношенные тапки и заскакала на одной ноге к морю. Волна набежала на Нерингу, опрокинула, перекатилась через нее и, распластавшись по песку, шипя, побежала в глубь берега. Затем оттянулась назад, закидав девочку галькой. Неринга попыталась встать, но ее снова сшибло и окатило волной. Тогда она поползла на берег против убегающей пены и песка. Девочка с трудом поднялась. Золотистые волосы ее стали сивыми и повисли длинными прядями, пустой лифчик прилип к грудной клетке.

— Ты не ушиблась? — спросил я.

— Нет, — она улыбнулась, — только, пожалуйста, не забирайтесь далеко, а то можно не выплыть.

Но я все-таки попробовал заплыть подальше и лишь с огромным трудом, измучившись до тошноты, вернулся на берег. Я лег на гладко вылизанную штормом шоколадную кромку берега и предоставил волнам на исходе перекатываться через меня. Дурнота вскоре прошла, было приятно ждать, когда с шумом, шорохом, переходящим в тигриный рев, накатывал очередной вал и рушился на спину, не причиняя боли, и потом песок начинал уползать из-под тела, и приходилось сучить руками и ногами, чтобы он не утащил тебя с собой.

Я лежал и думал о том, что вот сколько раз за последнее время жизнь казалась мне не представляющей ни малейшей ценности, а стоило оказаться в опасности, как я стал бороться за себя не хуже самого завзятого жизнелюба. Значит, не так-то уж безмерно мое отчаяние? И вообще, я цепкий и бойкий парень и, несомненно, проживу до ста лет, и где-то на этой марафонской дистанции жизни наверняка перестану страдать.

Исхлестанная песком кожа горела. Неринга протянула мне простыню, приятно было закутаться в ее гладкую прохладу. Девочка стала шлепать меня по спине. Когда же я хотел напялить брюки на купальные трусы, она сказала почти испуганно:

— Нет, нет, дайте я их сполосну и выжму, а то они не просохнут к завтрашнему дню. Да и простудиться можно, — добавила озабоченно.

Пришлось зайти в кабину, а потом швырнуть через верх мокрые трусики Неринге.

— А теперь куда? — спросил я, когда мы вновь уселись в машину.

— В дюны, — серьезным тоном экскурсовода ответила Неринга.

По дороге девочка рассказала мне историю самой первой Неринги на земле:

— Это девушка-великанша. По сказкам, весь песок дюн она вычесала из своих пышных волос. Но, конечно, все было не так. Неринга задумала насыпать эту косу, чтобы отгородить устье Немана от Балтийского моря.

— А зачем?

— Потому что Неман в штормовую погоду переполнялся и заливал пашни, луга, огороды, и людям было плохо. А Неринга любила людей. Когда буря крушила рыбацкие баркасы, Неринга собирала обломки судов и тонущих рыбаков в передник и выносила на берег. Рыбаки за это дарили ей ленты, бусы, шелковые платки.

— Ну, — сказал я, — это похоже на правду. А то придумают — вычесала дюны из своих волос! Где же она столько песку могла набрать, если его тут не было?

— Конечно!. А когда косу насыпали и отделили Неман от владений Гальвирдаса…

— Кого?

— Ну, дракона Гальвирдаса, морского владыки… люди назвали насыпь именем Неринги.

— Вот Гальвирдас, наверное, злился?

— Еще бы!. Но его вскоре убил Наглис.

— Это что за парень?

— Великан, жених Неринги, ему принадлежала земля Жемайтя.

— А его никак не отблагодарили?

— Он получил Нерингу в жены, а люди назвали его именем гору возле Паланги.

— На редкость благополучная история!

— Только не для Гальвирдаса.

— Так он же плохой!

— Все равно жалко. Девять голов отрастил, а Наглис их все отсек. Хоть бы одну оставил. Ну чего он мог сделать плохого с одной головой? Жил бы себе потихоньку…

Метрах в двухстах от подножия дюн нам пришлось вылезти из машины и оставшийся путь проделать пешком. Издали сероватые навалы песка не казались такими высокими, но сейчас они производили внушительное, даже давящее впечатление. Неринга сказала, что под ними погребены целые деревни. Ближе к Ниде песчаные склоны были укреплены в шахматном порядке зелеными насаждениями.

— Иначе они поглотят Ниду, — пояснила Неринга. — Подымемся наверх?

Мы начали медленное восхождение. Песок утекал из-под ног. За спиной было чистое, гладкое зеркало Куршского залива. На нем чернело несколько лодчонок, они казались впаянными в мертвенно недвижную, белесую стихию, меньше всего похожую на воду. С высоты открылось море: живое, пенное, все в движении, в непокое, царство Гальвирдаса, не смирившееся с гибелью своего властелина. Тут я с удивлением обнаружил, что впервые мне некому будет передать мои новые впечатления. Они проржавеют и испортятся во мне, как вода в старой консервной банке.

Мы пошли вниз тем приятно проваливающимся шагом, каким можно спускаться лишь с песчаных круч. Немного жалко было, что высота, добытая с немалым трудом, теряется так легко. Навстречу нам попалась компания: молодая красноволосая женщина в темных очках, в красивой шляпе из тонкой светлой соломки, в сарафане, низко открывающем загорелую спину, старик с костяным белым черепом и бледным, без кровинки, лицом, взрослая девочка в шортах, с длинными, смуглыми ногами и двое молодых людей в джинсах и безрукавках. Старик ошалело и зло глянул на нас и крупным, косым шагом унесся ввысь за красноволосой женщиной. Он был великаньей породы, этот обесцвеченный, ученого вида старик, ему, видать, что ни день приходится побеждать Гальвирдаса, чтобы не лишиться молодой жены.

Мы проскочили сосновый перелесок, где белели треугольники туристских палаток, пустынную по обеденному часу Ниду и, пронизав светлый ливень, оказались возле деревянной дачи, повисшей над крутым обрывом. Внизу стекленел залив, лениво кружили разъевшиеся, жирные чайки, похожие на крылатых поросят; высокие сосны стряхивали на крышу дачи дождевые капли и сухие иглы. Сильно пахло щами.

— Это дача великого писателя Томаса Манна, — сказала Неринга. Я со стыдом чувствовал, что мне совсем нечего делать с этим новым и последним даром Неринги. Ни Будденброки, ни Ганс Касторп, ни Леверкюн, ни даже Феликс Круль, авантюрист, не имели отношения к некрасивому, но с некоторой претензией зданию под старыми, высоко оголенными соснами. Нечто подобное я чувствовал и прежде, при ознакомлении с жильем других великих