Неринга - Юрий Маркович Нагибин
— А что тут теперь находится? — спросил я.
— Дом отдыха.
Я вспомнил, как тряслась голова старенькой Лотты, приехавшей на свидание с Гёте, как на спиритическом сеансе засверкала каска кузена Касторпа, вызванного из небытия, как громко хлопала дверь за горестно очаровательной мадам Шаша́ и как безудержно разрыдалась маленькая девочка в предощущении грядущих тайн, — все тщетно, мне не удавалось ощутить даже условного волнения. Неринга пристально смотрела на меня, ведь она показывала дачу не просто зеваке-туристу, а литератору, и ею владело смутное сознание значительности происходящего.
— Интересно, у них сегодня свежие или кислые щи?.. — как-то безотчетно проговорил я.
— Я могу узнать на кухне, — готовно откликнулась Неринга.
У этой девочки была душа доброй великанши. Ей бы собирать обломки кораблей в свой куцый подольчик, спасать моряков из пучины, а тут приходится тратить исполинскую доброту на выжимание трусиков случайного постояльца и выяснение, какими щами, свежими или кислыми, пропахла дача Томаса Манна…
Под вечер зарядил дождь, крупный, нудный, обложной. Все георгины и астры, высаженные вокруг дома учительницы, поникли мокрыми головами, лужи толсто вспухли. Потом дождь участился, помельчал и наклонно забисерил в окна, скрыв простор. В комнате стало сумеречно и печально. Хозяйка, возившаяся в кухне, сунула в неплотно прикрытую дверь голую смуглую руку и щелкнула выключателем. Я тут же выключил этот ранний, неприятно желтый свет, притом случайно коснулся ее руки.
— Да что вы?! — вскричала она. — Ведь Неринга дома!.
Нарочитость ее испуга заставила меня сказать:
— А позже?..
— Там видно будет… Угря жареного хотите?
— Хочу.
Прикрывшись прозрачным целлофановым плащом, Неринга окунулась в дождь и назад пришла с жбанчиком пива. Хорошо было запивать жареного, очень горячего и чуть солоноватого угря холодным светлым пивом. За окном стемнело, дождь стал уютен, и я поймал себя на том, что какое-то время не испытывал привычной боли в этом коротком отупении, вызванном чисто телесной радостью от вкусной еды, холодного, хмельного пива, тепла и света, наполняющих кухню; это был такой чудесный, хотя и поздно осознанный отдых, что я тут же попытался искусственно вернуть его. Ничего не вышло, — будто горечь примешалась к нежному рыбьему мясу и свежему пиву.
— В Неринге бывают события? — спросил я хозяйку.
— Какие события?
— Поджоги, ограбления, убийства, самоубийства?
— За всю Нерингу не ручаюсь, а в Ниде ничего подобного не было.
— Баркас рыбачий в прошлом году затонул, — заметила девочка.
— Так то в море!.. И все равно никто не погиб.
— Неринга спасла?
— Да. Здешние рыбаки не тонут в бурю, их всегда выручает Неринга. Я правду говорю, она у них в сердце.
— Ох, как красиво!
Темные скулы хозяйки вспыхнули.
— Это правда, а коли еще и красиво, то совсем хорошо! Почувствуйте ее в своем сердце и уцелеете.
Вот и советы во спасение начались! Что еще ждет меня в Ниде, как мне прожить завтрашний день? Я, конечно, могу выкупаться в море под черным пиратским флагом и между двумя дождями еще раз подняться на песчаные холмы, кроме того, где-то на берегу есть птичья станция, или как она там называется… Ну, а потом я могу уехать отсюда хоть в Ленинград и осмотреть Литераторские мостки на Волковом кладбище, квартиру Пушкина, Летний сад и Петропавловскую крепость. Все это чушь, мне не отгородиться от случившегося ни мертвыми, ни живыми. Все-таки я больше полагаюсь на живых. Хозяйка придет ко мне в комнату, когда Неринга ляжет спать. Придет, потому что ей тоже одиноко, хотя и на другой лад, и потому что она знает, что между нами ничего не произойдет.
Она пришла вовсе не такой, как я ожидал. Но, придумав ее себе наперед, я не мог освоиться с новым образом и протомился в холодности, запертости и злобе на самого себя. Не знаю, что с ней было, почему она взяла мою руку в свои руки и не отпускала весь вечер, то ласково пожимая, то как-то по-детски принимаясь мять. Жалела она меня или в ней вдруг проснулась нежность, так я и не понял. И еще она допытывалась, какая беда меня постигла. Она думала, что я не хочу говорить. А я просто не мог объяснить. Меня перевели на скамейку запасных — вот и все. Иногда футболисты терпеливо и бодро ждут, когда их вернут на прежнее место, иногда уходят в другую команду, иногда теряют форму и уж ни на что не годятся. Кажется, я принадлежал к числу последних. Любое более прямое объяснение лишь усугубило бы путаницу и неясность. История самой хозяйки покоилась вроде бы на четких определенностях: одна семья, другая семья, муки совести, борьба великодуший. И все-таки разве понимал я, почему костромская сельская учительница оказалась в Куршских дюнах?.. Разве хоть отдаленно прозревал я смысл нынешнего ее существования?.
Весь следующий день, дождливый и холодный, прошел под ушираздирающие звуки старого патефона. Неринга притащила его от подруги вместе с набором заигранных пластинок. Несмотря на дождь, я все же дважды прорвался к морю и еще в парикмахерскую, и всякий раз по возвращении домой меня встречали незабвенные звуки «Цыгана» или «Дружбы» в исполнении Вадима Козина. Музыка сопровождала обед и чай, потом я прилег на диван, и Неринга, удостоверившись, что я не сплю, снова пустила патефон, и Кето Джапаридзе запела низким рыдающим голосом: «Ночью в одиночестве безмолвном помни обо мне».
— Ты так любишь музыку, Неринга? — спросил я за ужином под хрип «В парке Чаир».
Она не расслышала из-за шума, досадливо покосилась на патефон, и я повторил вопрос.
— Нет, — сказала Неринга, — я почему-то не люблю музыку. Я люблю корабли.
— Зачем же ты все время крутишь патефон?
— Для вас, — сказала Неринга, — чтобы вы не были таким грустным.
— Знаешь, по-моему, мне весело. Давай его выключим.
— Давайте, — обрадовалась Неринга. — Только если вам правда весело?
— Правда. Честное слово. Клянусь!
Потом мы смотрели альбом с журнальными и газетными вырезками, изображавшими самые разные корабли: от старинных каравелл и фрегатов до современных пассажирских гигантов и авианосцев.
— А какие корабли ты хочешь строить?
— Таких здесь нет, — Неринга покраснела и захлопнула альбом и захлопнула себя.
— Не космические, надеюсь? — все же спросил я. Она отрицательно замотала головой, но ничего больше не сказала.
Как всегда, Неринга очень рано ушла спать. Я пожалел, что нельзя завести патефон, его хриплый голос стал голосом заботы и дружбы, но Неринга спала в закутке возле
