Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Правильно, Федосья Захаровна! Правильно, что ль, женщины? — спросил Вешнев.
— Что говорить! Время военное! — вразноголосицу ответили женщины.
Жена милиционера пробралась к столу, опять утерлась платочком и сказала:
— У меня есть справка про болезнь.
— Тоже удивила! У меня этих болезней в две справки не уложишь, — сказала уборщица избы-читальни. — Тут про работу, а она со справкой.
— Выдюжишь! — засмеялась Тонка.
— Тебя-то хоть в воз запрягай! — сердито огрызнулась на нее милиционерова жена.
— Сейчас, миленька, все хворы да немощны остались… Так что говорить не приходится. Всем поработать нужно, — твердо сказал Егор Васильевич.
Разошлись все весело. В другое время много бы отговорщиков нашлось: и работу-то свою нельзя оставить, и поленились бы некоторые, и на детишек бы сослались, а теперь эти причины стали маленькими и говорить о них было незачем. Так думало большинство женщин.
Феня повеселела. Ну вот, теперь у нее в руках настоящее дело!
В избе было не прибрано, молоко скисало в кувшинах — некогда было возиться с творогом и сливками. Максим Захарович ходил в кое-как отглаженных сорочках и ел в обед наспех приготовленные щи. Пирожки, кокурки и шанежки исчезли из меню, так как хозяйка с раннего утра до вечера пропадала в поле.
Восьмилетнего Федю прибрала к рукам старшая дочка слесаря Кочеткова, она зазывала его с улицы вместе со своим братишкой и сажала за уроки, потом поила их молоком. Маленькую Танюшку отец часто брал в машину с собой. Она хотела сидеть только рядом с отцом. Однажды, посадив ее на колени, он дал ей подержать руль. Задохнувшись от радости, Танюшка вцепилась в рулевое колесо и смело повернула. Машина рывком вильнула с дороги в степь. Максим Захарович поспешно выправил машину и, смеясь, посмотрел на побледневшую Танюшку.
— Ловко, доченька! Вырастешь, будешь шофером. А?
Танюшка молча сползла с колен на свое место и притихла.
В еде Максим Захарович был неприхотлив: приходил, отодвигал заслонку в печи и, найдя на обычном месте чугунок, не заглядывая, наливал в тарелку. Иногда, чувствуя, что не наелся, выпивал еще кружку молока. Иногда, не найдя на обычном месте чугунка и застав печь холодной, разводил в печурке огонь, замешивал немного теста, тонко раскатывал его и резал на маленькие галушки. Это было единственное блюдо, которое он умел готовить. Вечером, когда вся семья собиралась домой, Феня разливала по тарелкам его стряпню, критически поглядывая на большие куски картофеля, в изобилии накрошенного в суп, но молчала. А Таня кричала:
— Дайте мне папиного супу!
Феня с радостью согласилась руководить сборной бригадой. Вечером, кончая работу, она уговаривалась с Матреной насчет завтрашнего дня и только тогда отпускала всех домой. Сама работала — откуда сила бралась. Худенькая, в свободном мужнином кожушке, с рукавами по пальцы, будто мальчишка-подросток, обряженный в отцову одежду, а ворочает, тащит да все побольше ухватить старается.
Тонка посмотрит, посмотрит на нее и ей все кажется, что она работает через силу. Но несмотря на свою худенькую и хрупкую фигурку, Феня была очень вынослива и азартна в работе. Запыхавшись, она останавливалась не надолго, варежкой смахивала пот, поправляла волосы и перебрасывалась несколькими словами с женщинами. Иногда она ловила на себе взгляд чернявенькой эвакуированной, работавшей неподалеку: один раз Феня даже обернулась, почувствовав ее пристальный взгляд. Та стояла с вилами у копны, в коротеньком пальтишке, в чьих-то смешных больших, растоптанных валенках и с любопытством смотрела на Феню. Феня скользнула взглядом по ее красивому, нежно разрумяненному лицу и подумала: «Хороша! Бывают же такие… Такой, небось, и живется легче…»
Тонка работала играючи: подденет на вилы чуть ли не с полкопны, покраснеет вся от натуги, а отшучивается на все стороны, — смотришь, пока двое одну копну сложат, она вторую заканчивает, а потом плюхнется под нее и сидит, зубы скалит, баб дразнит.
Особенно она донимала жену милиционера. Та, покряхтывая и обиженно поджав губы, ходила с грабельками, подгоняя пучочки колосьев.
— Ф-фу! Не могу! Ты где брала справку, Катерина? Завтра и я пойду возьму… Не выдерживает мой организм, — дурачилась Тонка, валяясь под копной.
— Твой организм известный… Только и заботы, что с парнями крутить, — язвительно откликалась та.
— Ох, где они, парни-то? Хоть бы один какой завалященький… — хохотала Тонка.
Фениному звену пришлось немало поработать. Вместе со звеном Пелагеи они скопнили пшеницу у Ручьевской дороги, свезли ее на ток и начали молотьбу. Работали не только днем, но и в лунные ночи. И, будто только ожидая этого, сразу выпал снег. Его было так много, что за одну ночь наворочало у ворот рыхлые сугробы. Но уже не страшна была снежная завирюха, не осталось ей поживы в поле. Весь урожай, до последнего колоска, подобрали неутомимые женские руки.
— Теперь он повали-ил! Э-эх! — досадливо крякнул Мошков, поглядывая в окно на крупные хлопья снега. — Ну, что бы ему погодить недельку? Как раз бы обмолотились и отослали последний обоз.
Матрена и Федор Квачин, избранный одновременно с нею бригадиром первой бригады, тоже подошли к окну.
Темносерое небо низко нависло над землей. Большие, пушистые хлопья кружились все быстрее и гуще, лепились на крыши, заметали невысокие каменные заборы и устилали землю таким ослепительным белым покровом, что при взгляде на него становилось больно глазам.
Все трое озабоченно отвернулись от окна, Мошков, поочередно поглядев на бригадиров, сказал:
— Вот она, работенка-то! Ждать не будешь эту карусель, пока она перестанет. — Он кивнул на окно. — Вот когда посидишь да за локти себя покусаешь, что не построили крытых токов.
— Ладно, что намолоченное зерно с токов в амбары свезли, — отозвалась Матрена.
— Что ж, погода во-время пришла… Это мы не ко времени с молотьбой угодили, нам теперь и вывертываться. Мамонтов-то опять наезжал…
— Наезжал? — переспросил Федор.
— Ничего, повеселел… Только накрепко предупредил, чтобы до пятнадцатого ноября всю остачу вывезли. Насчет Мытинского это он того… запускает. Не верю я,
