Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
Зал притих. Слова Лозуна начали оказывать свое действие. Я вмешался.
— Вы же признались в убийстве отчима.
— В настоящее время мне безразлично: поверите вы мне, граждане судьи, либо нет, — печальным голосом продолжал Лозун. — Я был так потрясен происшедшим… в таком состоянии, что не соображал, что говорил… А милиция обрадовалась: раскололся! Убийцу нашли! Убийцу изобличили! — выкрикивал он. — А где он, этот убийца? Где? Я требую найти убийцу!
— Подсудимый, попрошу по существу.
— А это и есть по существу, гражданин председатель. И я требую, требую, требую!.. — исступленно кричал он, сжимая кулаки.
Конвоиры усадили Лозуна на скамейку, и он разрыдался.
Мне ничего не оставалось, как объявить перерыв. Мы вышли на улицу, закурили и разговорились, стараясь не касаться уголовного дела. Я присматривался к Титенко. Он вел себя так, как будто и не было только что сложной работы. Его спокойствие подкупало своей естественностью.
Когда мы входили в зал судебного заседания, Торчковский не выдержал:
— Ну и орешек попался…
— Ничего, Иосиф Яковлевич, раскусим, — похлопал его по плечу Титенко.
Лозун все объяснял просто.
Он оставил работу на шахте после того, как его перевели десятником по вентиляции (несправедливо перевели), а потом жил в Караганде у Климовой, с которой состоял в фактическом браке. Он получил телеграмму о трагической смерти родителей и в тот же день выехал на похороны, а в пути из Пензы догадался известить, чтобы его ждали… Он хотел получить наследство, это его право, и он его не хотел уступать кому-то, но к нему были несправедливы и вконец подорвали его нервную систему…
Лозун методично разрушал шаткое здание обвинения. И когда он закончил свои показания, бесспорных доказательств, на которых можно было бы обосновать приговор, не оставалось. Титенко задал ему много вопросов: как и когда Лозун получил телеграмму, о чем он говорил с Климовой, каким поездом ехал, сдавал ли вещи в багаж, кого встречал в дороге и тому подобное.
После Лозуна суд допросил еще нескольких свидетелей, но это ничего нового не дало — они говорили о факте убийства, что хорошо было известно и нам, но не знали о том, кто его совершил.
Прокурор попросил сделать перерыв. Мы зашли в мой кабинет.
— Нужно согласовать с Кретовым, — сказал Титенко и нехотя снял трубку. Он подробно доложил результаты судебного следствия и спросил, как поступить дальше. Я не слышал, что ему ответил Кретов, но догадался: Кретов категорически против доследования.
— Осокин здесь ни при чем… совершенно, — недовольно отвечал Титенко. — И вообще, Потап Данилович, зря вы так о нем думаете… совсем зря… — он некоторое время терпеливо слушал, потом решительно сунул руку в карман. — Все беру под свою личную ответственность… Кто будет вести следствие? Я, — он положил трубку и, обращаясь ко мне, сказал: — Странный человек этот Кретов — заставляет обвинять… Ничего, сделаем, как должно. В том, что Лозун убийца, — не сомневаюсь, но он хитер и сумел запутать дело. Однако я уже представляю, как его распутать.
— Как же? — заинтересовался я.
— Если он летел из Харькова в Пензу самолетом, как утверждал на предварительном следствии, значит, в аэропорту должен остаться корешок билета на его имя. Потом есть основание предполагать, что из Караганды в Донбасс он тоже летел самолетом. Я так думаю, потому, что Лозун, заявляя о своем алиби, надеется, что Климова не помнит точно даты его выезда. Ведь если он летел, то разница во времени между отъездом и приездом будет в двух-трех днях, которые с истечением времени трудно восстановить. А для него всякое сомнение — путь к оправданию. Наконец, он просто мог списаться с Климовой и предупредить ее, чтобы та показывала, что он был у нее в ночь с 12 на 13 февраля. Дальше, личность Лозуна тоже слабо выяснена. Кто он и почему докатился до такого преступления? Это тоже необходимо тщательно проверить.
— Ну а платок? — спросил я.
— Ты, браток, напиши об этом в определении. Мы проверим, но я не сомневаюсь, что Лозун говорит правду. Этим-то он и хочет поразить суд: вот, мол, какие липовые доказательства собрало следствие.
«Все-таки я сомневался правильно», — подумал я, а вслух заметил:
— Ты, Николай Иванович, голова.
— Это тебе, Михаил Тарасович, только кажется. Со мной тоже случаются такие промахи…
— Все равно, Николай Иванович, с тобой легче.
— Да, Кретов очень уж упрям, — Титенко дотронулся рукой до своей прически и, обнаружив непорядок, достал из кармана маленькое зеркальце. — Я вот не пойму, почему он невзлюбил тебя?
— Началось с Колупаева, с гражданского иска о взыскании квартплаты.
— Помню. Этот Колупаев, что кляузы на тебя пишет.
— Да, — подтвердил я. — Но совсем наши отношения испортились после дела Рыбина.
— Но оно уже закончилось: его Кретов прекратил производством, — сообщил Титенко, делая расческой ровный пробор на голове.
— Как? — удивился я, но в это время в кабинет заглянула Маша и напомнила, что время перерыва уже давно истекло. — Сейчас идем, — сказал я ей и обратился к Титенко. — Но ведь против Ломова было много улик?
— Я изучал это дело и считаю, что в уголовном порядке ни Рыбина, ни Ломова нельзя привлекать к ответственности. Экспертная комиссия ученых мужей, как назвал их Ткачев, доказала, что обрушение породы произошло из-за резкого изменения геологических условий кровли. Ни Ломов, ни Рыбин не могли этого предотвратить.
От его слов меня бросило в жар. «А я-то был уверен в вине Ломова. Да и Панас Юхимович тоже».
— Бывает и в нашей работе такое, — сказал Титенко.
И снова зал. А может быть, и в отношении Лозуна ошибка? И я уже не мог, как несколько минут назад, сказать: нет. Больше того, я знал, что никогда не скажу «виновен», пока доказательства не убедят меня в этом.
Лозун настаивал либо продолжать слушать дело, либо освободить его из-под стражи, раз прокурор просит назначить, как он выразился, «переследствие».
Суд удалился на совещание. И дело было отправлено на доследование.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
В тот день, когда мы разбирали дело Лозуна, Кретов дал санкцию на арест Бэлы Викторовны. Я был слишком занят и все откладывал посещение Василия Захаровича. Нужно было поговорить с Бэлой Викторовной, чтобы как-то понять случившееся. И вот теперь уже поздно. Неужели боялся за свою репутацию? Все-таки судье не всегда можно
