На простор - Степан Хусейнович Александрович

у Натальи, в один год два сынка померли... Ей бы легче было, если б она по­голосила или хотя бы всплакнула потихоньку, а то душою только изнывает...

— На все божья воля,— утешала бабка.— Хватит тебе, голубка, изводиться... Еще неведомо, какая доля их ждала бы на этом свете. Может, они счастливее нас, грешных...

— Знаю, тетка, что против божьей воли не пойдешь, но почему он так несправедлив? Неуж я больше других нагре­шила, что он меня так жестоко карает? Чем я его прогне­вала? Чем?

...Поздно вечером возвратился Костик домой. В хате у Евхима сидели Петрусь Грихинин и Базыль Мицкевич — отец «дарэктора» Яськи.

— Что уж тут за жизнь может быть у нашего брата-мужика? — говорил Базыль.— Сколько той земли у нас у каждого? Узенькая полоска, только борону протянуть... А что за земля? Один песок... Плоты погонишь — тоже не разбогатеешь, только намаешься. Куда ни кинь, всё клин!

Слушал Костик разговоры мужчин, а в ушах у него зву­чали слова пережившей в один год два несчастья матери: «Душа болит...»

«Почему? Кто виноват в этом? Кто?»

«Аист» или «бусел»?

Костику и Алесю посчастливилось. Только взошли они на Среднюю гору, глядь — их нагоняет подвода. Далеко еще, правда, только показалась из деревни.

— Обождем. Попросимся подъехать,— повеселел Алесь.

От Миколаевщины до Альбути добрый кусок пути — верст пять. А тут еще все утро мело, идти по снежной целине трудно.

Хлопцы остановились. В заснеженной ложбине изгибалась и пряталась за деревьями деревенская улица, Маленькие хатки с подслеповатыми оконцами и соломенными крышами выглядели, присыпанные снегом, еще более жалкими и убогими. Поодаль от улицы, вразброс, как грибы, стояли покосившиеся гумна. Кое-где чернели вербы и кле­ны. На пригорке, в центре деревни, возвышалась церковь, а над нею — башня звонницы под зеленой жестью. Немного в стороне темнела покрытая льдом река. Местами Неман был заметен снегом, и русло там угадывалось только по ло­зовым кустам, росшим вдоль берегов. Буланая лошаденка резво трусила по дороге. Вот сани миновали Теребежи — небольшой пригорок с накренивши­мися деревянными крестами.

— Да это же дядька Карусь! — радостно воскликнул Алесь.— Мы с ним подъедем до самой хаты.

Буланый, отфыркиваясь, остановился. Первое, что бро­силось в глаза хлопцам, был сизый нос дядьки Каруся. Они без приглашения устроились на соломе, и Карусь тронул коня.

— Ну, Алесь, «гостинчика» в лапу тебе Корзун не дает? — спрашивал дядька Карусь.— А ты, Костик, как учишься? Видать, хорошо?

— Его учитель хвалит,— ответил за Костика Алесь, невольно пряча руки: ему таки частенько доставалось линейкой по ладоням.

— Ну и молодцы,— сказал дядька.— Надо учиться. Трудно неученому: все наши беды от темноты. Вам легче будет жить на свете. Может, кто-то из вас когда-нибудь напишет, как мы, бедолаги, жили тут...

Костик смотрел на дядькину спину, на его ветхий, латаный-перелатаный тулупчик, и ему хотелось спросить, почему дядька так бедно одет. Да что ж спрашивать — он сам уже и ответил...

Въехали в лес. По обе стороны дороги стояли деревья в зимнем убранстве. Еловые лапы причудливо гнулись под грузом снега. Даже осины и березы выглядели необычайно красиво: словно чья-то старательная рука щедро укрыла каждую веточку белым пухом. Время от времени с ветки срывался комок снега и рассыпался в воздухе искристыми блестками.

В лесу было безветренно. Примораживало, и хлопцы тесно жались к дядькиной спине.

Вдруг из кустов можжевельника выбежала лиса. Повела острой мордочкой и, вильнув хвостом, скрылась между молодых елочек.

— Смотрите, смотрите, хлопцы! Ли-са, ли-са! — ожи­вился дядька Карусь.

Сани легко покатились с пригорка, и Костик еще раз увидел лису, когда она пересекала полянку...

— Что-то рано вы сегодня пришли,— встретил племян­ников дядька Антось.

Он шел с гумна и нес резвины соломы пополам с сеном.

— Дядька, а мы лису видели,— похвастался Алесь.— Бежала с Раймусовой горки на Бервенец. Только виль-виль перед нами хвостом... Эх, было бы ружье!..

Назавтра, в воскресенье, когда все, позавтракав, разо­шлись по делам и только мать укачивала маленького Юзика, Костик присел к столу. Сидел долго, что-то писал, зачерки­вал, снова писал и лишь перед самым обедом выбежал по­играть на речку.

Между тем пришли домой дядька Антось с Владиком. Они ходили на Неман проверять верши и принесли не­сколько окуньков.

Потоптавшись у порога, дядька подошел к полке. Там лежали книги и сбоку на гвоздике висели сумки обоих учеников.

— Ну, Владик, давай-ка глянем, как Кастусь и Алесь учатся.

Дядька любил заглянуть в сумки племянников. Взял одну тетрадь, потом другую. Из одной тетрадки выпал ка­кой-то листок.

Владик поднял его и протянул дядьке.

— Да это, похоже, стихи.— Антось подошел ближе к окну и стал читать.— Про лису с пушистым хвостом. Ну-ка, ну-ка, почитаем...

И тут вошел Костик. Услыхав, что дядька читает его стихотворение, он так и затрясся от возмущения, подбежал, выхватил листок у Антося из рук и выскочил из хаты.

— Ого, какой ты колючий, хлопче! Что тот Рысь, Янка Андроцкий! — разгладил ус дядька.— А чего тут стеснять­ся? Ну, хотели почитать, что ты написал...

***

Кастусь читал много. Перечитал все книги, что нашлись у знакомых учеников. Выпросил у дядьки Базыля два Яськиных учебника без начала и без конца. Самого «дарэктора» не было дома: он учился в Несвижской семинарии. Побывал Кастусь даже в хате у Алеси Лёсик — рослой красивой девочки, тоже учившейся в школе, и принес книгу «Бова-королевич».

В одном из Яськиных учебников Кастусь наткнулся на отрывок из повести Гоголя «Тарас Бульба». Очень взвол­новало его место, где описывалась смерть Остапа. Когда читал Остаповы слова: «Батько! Где ты? Ты слышишь?» — у него мурашки бегали по спине.

Как давних и близких знакомых повстречал он в Яськиной книге басни Крылова. И уж так пришлось ему по душе пушкинское стихотворение про зиму:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Свет печальный льет она.

Прочтет эти строчки — и как-то грустно станет на сердце, охота домой: перед глазами встает лесничовка, за­метенная снегом, слышится материн голос, ее песня:

Ой, гаю мой, гаю,

Гаю зеляненькі!

Чаму ў цябе, гаю,

Лісцікі драбненькі?

Костик сам пробовал писать стихи про Альбуть, но по­лучалось у него, сам чувствовал, неинтересно. А вот басни, казалось ему, выходили лучше. Написал по-русски басню «Ворона и лисица». Не только название — герои тоже были крыловские, но действие развертывалось по-другому. Про­читал брату.

— Ты что-то напутал. Разве у Крылова так?