Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов
— Боже сохрани, когда я ее била? — напугалась я.
— Била, била! — визжала девчонка.
Есектас приняла сторону дочки:
— Чего бы она плакала, если бы ее не били?
— Я не дотрагивалась до нее, женгей. А то, что у меня потерялась лента для волос — истинная правда. И я спрашивала у Кодык, не брала ли она ленту.
— Что это за лента?
Мы с Есектас стояли друг против друга, почти вплотную. Я рассказала о ленте и о том, как все это произошло.
— Ты потеряла свою ленту до того, как сюда пришла. Ты, наверное, не заметила, как ее у тебя украли в поезде.
— Не так, Есектас! Лента была со мной, когда я пришла к вам и прилегла вон в том углу…
— Тогда куда же она делась? Мыши на нее не польстятся, а кроме мышей здесь никого не было. Или ты все-таки думаешь, что ее украла моя девочка ростом с мизинчик?
— Ветром, что ли, ее унесло? — рассердилась я.
— Ойбой! — ехидно вздохнула Есектас. — Я все думала, почему ты уехала из родного аула. Теперь мне ясно, — ты сбежала, потому что ты шальная!
— Не надо так говорить! — вступился за меня Мусапыр. — Она совсем не шальная. Я ведь тоже не убежден, что взяла твоя дочка. Несмышленый ребенок. Разве она может воровать? Должно быть, взял кто-нибудь из соседей, когда Батес задремала.
— Не будем больше говорить об этом. Лента моя. И пусть она пропадет. Но тому, кто ее взял, я пожелаю, чтобы она камнем застряла в горле!
— Только плохие женщины любят проклинать. Ты молодая, а уже научилась… Не знала я, что ты такая.
И Есектас с девочкой на руках вышла из комнаты.
— Взяла действительно она! — сказала я Мусапыру.
— А как ты это узнала?
— Я догадалась. Она сказала, что я ее била. Ведь я же не трогала ее. Мне сейчас вспомнилось, что в нашем ауле была вороватая девочка, любившая красть бусы и украшения у девушек и молодых женщин в праздничные дни. И когда что-нибудь пропадало и у нее спрашивали, она вот так же кричала и заливалась слезами… Если пострадавшая молчала — все сходило с рук, если же не молчала, тогда ее мать, подобная Есектас, сама подымала такой шум, так начинала ругаться, что всякие поиски тут же прекращались. Их боялись одинаково: маленькая воровка стоила своей матери!
…И все-таки мне пришлось попробовать хлеб в этом доме.
Есектас приготовила чай и положила на дастархан наломанный кусочками хлеб. Он мало напоминал хлеб, который едят у нас в Тургае. Это были лепешки, тандыр-нан, — хлеб, испеченный в особой глиняной печи. Он немного походил на булочки, приготовленные в нашем краю на сковородках. Но лепешки, которыми нас угощала Есектас, были очень черствыми. В фарфоровые чашки-кесе хозяйка разлила белую густую нишаллу — сладкую, но очень вязкую. Я ее не могла пить. И еще она предложила плавленый сахар — кумшекер, желтый на цвет и горьковатый на вкус. Я почти не прикоснулась к сладостям, съела маленький кусочек тандыр-нана и выпила пиалку крепкого чая.
Время уже приближалось к полудню, когда мы с Мусапыром решили идти в институт. Он вышел на улицу и возвратился:
— Солнце прямо-таки палит! Надо идти в легкой рубашке, иначе не выдержишь. Ты, Батес, тоже оставляй здесь верхнюю одежду.
— Нет, не оставлю! — сказала я. — Я все возьму с собой и не приду в этот дом, даже если будут тащить насильно.
— Ну, хорошо, не приходи, если не хочешь. Но в жару не таскай с собой ничего лишнего. Оставь здесь, потом я наведаюсь и заберу.
— Нет и нет! — ответила я. — От вредного человека и святой сбежит. Я ухожу из этого дома, я не вернусь сюда больше. Здесь, где у меня украли ленту, и от одежды ничего не оставят. Эти платья мне шили близкие люди. Я вижу их глаза, когда смотрю на свои обновы… Хватит с меня и того, что меня два раза ограбили. Больше я этого не хочу!
ПОЧЕМУ ОН МОЛЧИТ?
Я надела поверх платья безрукавный камзол, взяла в руки все свои пожитки. Я не хотела больше возвращаться в этот дом.
От палящего зноя мою голову оберегала меховая шапка из выдры. Байбише Каракыз запрещала ее снимать. «Если солнце согреет твои волосы, то они потеряют цвет», — говорила байбише.
Аульные девушки в те времена не носили ботинок. И, как у всех, у меня были сапоги. Я их снимала только перед сном. «Девушке нельзя показывать ноги», — говорила байбише.
И как бы ни было жарко у нас в Тургае, я никогда не потела. Но здесь стоило мне пройти несколько шагов от дома Кузена, как я почувствовала, что вся обливаюсь потом и таю, как лед под солнцем…
— Я же тебе говорил, Батес, но ты не послушалась! — пожалел меня Мусапыр. — Я повторяю: вернись, оставь хотя бы ту одежду, которую несешь.
И когда я снова отказалась, он почти насильно выхватил у меня из рук мои платья.
— А теперь возьми свою шапку и безрукавный камзол.
— Не возьму! — упорствовала я.
— Но ты же мокрая от пота!
— Ничего от этого не случится. — И я рассказала Мусапыру, что когда-то в старину несколько тургайских казахов возвращались на родину с хаджа — паломничества в Мекку. Почти все они погибли от жары, — сквозь тонкую одежду легко проникали разящие солнечные лучи. Живым остался только Алдабай, который строго соблюдал аульные обычаи. Он был в лисьем треухе, в шерстяном толстом чапане и в сапогах с войлочными чулками. Он знал, теплая одежда оберегает и от солнца. Вот и я, как этот Алдабай, защищалась от жары. И не только не сняла камзола, но еще взяла у Мусапыра мой бешмет и набросила его на плечи.
— Над тобой же будут смеяться! — отговаривал он меня.
— Ну и пусть смеются! Смерть, наверное, страшнее смеха!
Я послушно шла за Мусапыром туда, куда он меня вел. Я вся была в поту. Казалось, в голенища сапог налили теплой воды. А солнце? Чем выше подымалось оно, тем раскаленнее становился воздух. Я удивлялась, глядя на Мусапыра: и капелька пота не выступила на его лице. Значит, он привык к горячим лучам?
— Может быть, ты снимешь бешмет и камзол? — посоветовал он. И хотя его слова были совсем не обидными, мне почему-то становилось стыдно, и я отказывалась.
Город находился довольно далеко от дома Кузена. По дороге мы очень скоро испытали еще одну
