Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина
– Давай посмотрим друг на друга трезвым взглядом, – предложил Филипп.
Я согласилась – самой было интересно, как все пойдет без вина и коктейлей. Нам стараниями Филиппа достался диванчик в эркере, и кофе принес сам хозяин – мощный и колоритный Степан, похожий на Чудовище из «Красавицы и Чудовища». Сам он едва помещался в эркер, а крохотные тонкие чашки тонули в его ручищах. Однако Степан ничего не уронил, ничего не перепутал, о кофе говорил с любовью, но не заговаривался, а в качестве десерта предложил домашний лимонный тарт под белым меренговым парусом и ловко пришвартовал два здоровенных куска на изящном круглом столике.
– Люблю я, когда человек любит свою работу, – с удовольствием произнесла я, как только широкая Степанова спина удалилась. – И лимонный тарт люблю.
– Видишь, ты уже говоришь мне о любви, – улыбнулся Филипп и наклонил голову. – Второе свидание, девушка!
– В этом смысле я как раз юноша, – отмахнулась я ложкой, которую погрузила было в тарт.
– То есть? Explain yourself, – притворно испугался Филипп.
– То есть у меня плохо со всякими важными словами, обозначениями отношений и публичной демонстрацией чувств.
– А, ну это пре-крас-но, – вздохнул он с облегчением.
– Неужто? Знаешь ли, такое мало кому нравится.
– Нет ничего хуже, чем когда-то кто-то из кого-то выбивает признания. У нас и так много чудесных традиций осталось от КГБ, можно хотя бы в личной жизни без этого обойтись.
– М, – я развела руками, потому что дело все-таки дошло до тарта и говорить я временно не могла.
– Ну правда, – серьезно сказал Филипп и поправил очки. – В отношениях двух взрослых людей, может, и есть всего два главных закона – не давить и не торопиться. И оба обычно нарушаются прямо на старте. Самое сложное – допустить, что человек остается свободным, даже если он выбрал быть с тобой… Sorry, я иногда калькой с английского говорю – знаю, это бесит.
– Да нет, – возразила я и поняла, что меня и правда не раздражает ни калька с английского, ни сами английские слова, которые он частенько вставляет. У него это как-то естественно получалось – а может, дело в удачном втором свидании.
– Ну и кстати, насчет «не торопиться», – бодро произнес Филипп. – Не желаешь ли зайти ко мне в гости? Да, я очень последовательный, сам себе нравлюсь.
Я молча улыбалась: он и мне нравился. Сильно. Но в гости я сегодня не собиралась.
– Прости, пожалуйста, там форс-мажор, – он кивнул на телефон. Значит, все-таки успел в него заглянуть. – Мы можем потом вернуться сюда и выпить весь кофе великолепного Степана, но сейчас я должен быть дома. Там Гриша один.
Гриша? Это его сосед по квартире? Пьяный. И агрессивный. Или младший брат? Тоже агрессивный. Сын?! Бойфренд?!
– Моя dog sitter пишет, что заболела. А Гриша, соответственно, дог. С ним надо погулять, – он посмотрел на часы. – Причем срочно. Ну либо посиди здесь, я сам сбегаю – я тут рядом живу, у Нескучного сада.
Но теперь-то я, конечно, хотела познакомиться с догом Гришей. Обожаю догов! Благородные, степенные, невозмутимые, до оторопи идеальные. Такими Бог наверняка задумал собак – а потом что-то пошло не так и свет заполонили всяческие мальтипу, лхаса апсо и, прости господи, шпицы. Карликовые. Кстати, дог Филиппу очень подходит. Странно было бы, если бы у него оказалась собака другой породы.
– Какой он у тебя? – спросила я, когда мы спустились в подземный переход. – Немецкий? Английский?
– Бельгийский, – ответил Филипп, как мне показалось, с некоторой досадой: наверное, волнуется за собаку.
– А, – сказала я, хотя о такой разновидности догов даже не слышала. Сейчас много пород появилось с красивыми названиями – и малинуа тебе, и акита-ину…
Мы дошли до калитки Нескучного сада, Филипп сделал несколько шагов влево, приложил таблетку к соседней калитке, и мы оказались во дворе дома, который знает каждый москвич, тем более москвич приезжий. Их два таких – полукруглых дома-близнеца на площади Гагарина, со скульптурами на крыше. А я-то приготовилась долго идти и мерзнуть… Ну а где еще может жить благородная собака дог. Или Филипп в красивых очках. Человек же сказал – у Нескучного сада.
Мы прошли к дальнему подъезду, Филипп открыл тяжелую дверь и, навалившись на нее плечом в сером пальто, пропустил меня вперед. Я заметила на пальто трио снежинок – значит, опять снег, а я и не заметила. Снежинки красиво таяли, давая себя перед этим рассмотреть.
В лифте Филипп не пытался меня поцеловать, хотя выглядел и улыбался так, будто сейчас попытается. Я аккуратно промокнула пальцем маленькую капельку на его пальто – то, что осталось от снежинки. Когда мы вышли на лестничную клетку, я увидела в окно, что снег уже пошел крупными яркими хлопьями. Еще недавно я думала, что такое может быть только при Боре.
Как у него дела в Израиле? Неизвестно. У меня в Москве дела хорошо.
Мы с Филиппом приехали на седьмой этаж. Он сунул ключ в крайнюю справа дверь. За ней послышался нетерпеливый, частый, ликующий топот лап и странное повизгивание. Давно дог один сидит, наверное.
– Ну начинается, – проворчал Филипп. – Песни и пляски.
Дверь распахнулась, и на лестничную клетку выкатился маленький черный комок нервов. Комок менял форму, подскакивал, совершал хаотичные движения, врезался посекундно в качественный серый драп Филиппова пальто и тяжело дышал. Повизгивать он при этом ничуть не забывал.
– Гриша! – неласково сказал Филипп. – Гриша, блин! Стой! Или как там – сидеть!
Комок на секунду замер, вытянулся как мог по стойке смирно. Я увидела бородатую черную морду с выступающей нижней челюстью, два блестящих глаза, два уха – перевернутых треугольника, хвост скобочкой и много отчаяния.
– Умница, – сказала я, чтобы что-то сказать. – Молодец.
От похвалы Черное Отчаяние мгновенно трансформировалось в Черный Восторг. Хвост заработал, как автомобильные дворники в сильный ливень, лапы отбивали дробь – а может, азбукой Морзе сообщали, что молодцу и умницу уже правда-правда, сильно-сильно пора гулять.
– Бельгийский, значит, дог, – произнесла я, когда мы уже втроем с Гришей, радостно пристегнувшемуся к поводку, ехали в лифте. Ну да, Филипп сказал dog sitter – и потом сразу dog, он любит английский, как
