Парижанки - Габриэль Мариус
Оливия почувствовала, как защипало глаза, и по щекам покатились слезы.
— А если его убьют? — прошептала она.
Полковник положил руку ей на плечо:
— Не думайте о плохом. Мы все сейчас в руках Господа и должны довериться его милости.
— Пожалуйста, не отсылайте меня домой, — взмолилась она.
— От меня уже ничего не зависит, — вздохнул военный. — Мисс Олсен, вы проявили достойную уважения храбрость. За свои подвиги вы получите медаль, и…
— Да не нужна мне ваша чертова медаль!
Он не обратил внимания на ее выпад.
— Сейчас один из самолетов готовится к отлету в Штаты, и он вас заберет. Ваши родные уже знают, что вы на пути домой. И они будут просто счастливы вас увидеть. Судя по всему, вы уехали четыре с половиной года назад, и семья с ума сходит от переживаний. — Он ненадолго замолчал. — К тому же прошел слух, будто вас уже нет в живых.
— И кто же сказал, что я умерла?
— Женщина, сидевшая в тюрьме вместе с вами. Она заявила, будто видела, как вас расстреливают. Представьте чувства родных, когда они получили такое известие. Вам не кажется, что они уже достаточно настрадались? А теперь отдыхайте. Скоро вы будете дома.
Полковник дал знак медсестре, и та, невзирая на протесты Оливии, снова добавила морфина в капельницу, погрузив пациентку в забытье.
* * *
После обстрела квартиры на набережной Арлетти переехала в свой старый номер в «Ланкастере». Она даже не стала скрывать имя и место проживания от властей, хотя друзья, включая Жози, убеждали ее покинуть Францию или хотя бы перекрасить волосы и изменить внешность.
Однако актриса отказалась хитрить и просто ждала, когда за ней придут. О Зеринге она знала только одно: он вернулся в свое подразделение и отчаянно сражается в Польше, пытаясь остановить наступающих русских. Арлетти уже не чаяла с ним встретиться.
И наконец за ней явились инспекторы жандармерии на большом угловатом черно-белом микроавтобусе.
— О, я потрясена, — холодно заметила Арлетти, когда группа жандармов подошла к ней в мраморном фойе «Ланкастера». — Неужели я заслужила такую группу захвата? Вы же знаете, я не умею отказывать мужчинам.
— Посмотрим, как ты будешь шутить, болтаясь на виселице, — мрачно пробормотал один из жандармов. Он достал наручники, и актриса протянула ему руки, которые он тут же туго сковал. — Леони Батиа, также известная как Арлетти, вы арестованы по обвинению в коллаборационизме.
* * *
Оливия смотрела на Париж сквозь плексигласовый фонарь кабины бомбардировщика «либерейтор», но ничего не видела из-за потока слез. Пока огромный самолет выруливал на взлетную полосу, город прощался с ней импрессионистским пейзажем: залитыми солнечным светом домами и зеленой травой.
Взревели моторы, и стальной корпус затрясся. А потом их прижало к спинкам сидений, и самолет, завывая двигателями, ринулся вперед. Пассажиры — по большей части гражданские лица, не привыкшие к перелетам, — нервно хватались за любые попавшиеся под руку предметы в поисках опоры.
Нос «либерейтора» задрался, и шасси оторвались от земли. Самолет стал постепенно набирать высоту, и дальше перед Оливией расстилалось только синее небо.
Глава двадцать восьмая
Лозанна в это время года выглядела чудесно. Озеро приобрело глубокий синий цвет, а вдали красовались заснеженными вершинами Швейцарские Альпы. Год подходил к концу, и становилось все холоднее.
Коко Шанель нервно металась по террасе стильного дома в старом центре города. Шпац должен был вернуться несколько часов назад, а он никогда не опаздывал. Модельер была в ярости.
Фон Динклаге несколько раз подавал документы на проживание в Швейцарии, но каждый раз ему отказывали. Она посылала ему денег на подкуп чиновников, но ничего не помогало. Шпацу запретили въезд во Францию, как почти во все страны Европы, тем самым обрекая его на бродячее существование и зависимость от гостеприимства аристократической родни.
Шел 1946 год, и никто не хотел иметь дел с бывшими нацистскими шпионами, какими бы образованными и воспитанными они ни были.
Шанель тоже пришлось пройти через нелегкие испытания. Ее вызвали на заседание трибунала и заставили оправдываться за сотрудничество с нацистами. Она чудом избежала тюрьмы. Спасла лишь старая дружба с некоторыми высокопоставленными лицами, особенно с дорогим Уинстоном. Однако Коко пришлось в спешке покинуть Францию, как и предсказывал Шпац.
Ее хотели выставить предательницей! Да что они о ней знали? Они видели ее богатство, но не знали о нищете, в которой она родилась. Они видели великолепный модный дом, но не знали о приюте, где она была вынуждена шить, чтобы заработать себе на хлеб. Они видели ее любовника-немца, но не знали обо всех тех мужчинах, которым она была вынуждена повиноваться, лишь бы выбраться из сточной канавы жизни. Ее прозвище Коко считали претенциозным псевдонимом, однако это имечко прицепилось к ней потому, что она вела образ жизни падшей женщины.
Но Шанель выжила и поклялась себе, что никогда не будет нуждаться. Она примкнула к немцам, поскольку видела, что они сильнее французов. А потом немцы потерпели поражение, Теперь не Шпац помогал ей, а она помогала ему. Она отчаянно боролась за то, чтобы любовнику разрешили присоединиться к ней в Швейцарии, хотя местные лицемерные чиновники позволяли себе поглядывать на него свысока. Можно подумать, их банковские хранилища не ломятся от сокровищ, наворованных теми же нацистами.
Коко не могла оставить Шпаца скитаться по Европе, нуждаться, пытать удачу за игральным столом, а то и торговать чужими тайнами ради пары банкнот. Нет, гораздо надежнее было держать его возле себя, в удобстве и роскоши, к которым он так привык. Так за ним будет проще присматривать.
К тому же ей недоставало преданного друга.
Лозанна была скучна, как только может быть скучен живописный швейцарский городок. Знай себе любуйся озером и горами, чем все доступные развлечения и ограничивались. Конечно же, если сравнивать эту дыру с Парижем…
Но Париж ее не ждал. Во всяком случае, пока.
В этом доме Шанель заранее подготовила для Шпаца отдельную спальню на некотором удалении от своей, впрочем не исключавшем визиты друг к другу. Коко обеспечит его всем необходимым, и они проведут вместе многие годы, как он и говорил когда-то, в окружении комфорта.
Мысли Коко были прерваны звуком мотора подъезжающего автомобиля, и она поспешила в сад. Наконец-то приехал Шпац.
Он выбрался из машины, длинноногий и, как обычно, представительный, в темном костюме и коричневом пальто.
— Прости меня, дорогая, — поприветствовал он Шанель. — Глупая швейцарская полиция в Берне решила тщательнейшим образом проверить
