Парижанки
Глава первая
Оливия Олсен никогда не чувствовала себя так далеко от родного Линдстрема, штат Миннесота, как этим жарким летним утром 1939 года в Париже. Легчайшего ветерка едва хватало, чтобы шевелить листву. Казалось, небо вышло из-под кисти Моне, а силуэты прохожих прорисованы Ренуаром. На берегах Сены тут и там сидели рыбаки, погруженные в свое занятие с серьезностью людей, добывающих воскресный ужин. И Оливия тоже «забросила удочку».
Она установила мольберт перед мостом Менял с горделивыми наполеоновскими вензелями на арках и башенками тюрьмы Консьержери на заднем плане. Пейзаж Оливия написала яркими, насыщенными цветами и смелыми мазками в стиле импрессионистов, но в центре картины оставила пустое пятно, будто для чьей-то фигуры. И действительно, приколотое к холсту объявление подтверждало: за триста франков мадемуазель Оливия Олсен готова добавить в свою картину портрет любого желающего, а тот в итоге получит идеальный парижский сувенир.
Чтобы подчеркнуть образ представительницы парижской богемы, Оливия надела берет и свободную блузу художника — чистую, без единого пятнышка, поскольку она никогда не носила ее у себя в студии. Однако стиль был важной частью мероприятия. Пусть к живописи он не имел особого отношения, но если сегодня Оливии не удастся заполучить клиента, она останется без ужина.
В последнее время с доходами у нее было не густо. Ей пришлось не просто затянуть пояс потуже, а застегнуть на самую распоследнюю дырочку.
Обычно она получала хотя бы по одному заказу каждое воскресенье. А если выходила пораньше и день выдавался удачным, то даже два или три. Поскольку ее серьезные картины пока не пользовались успехом, этот заработок позволял хотя бы не умереть с голоду. Поэтому она старалась не расслабляться и мило улыбалась в ответ на каждый заинтересованный взгляд, брошенный на ее мольберт.
Оливия унаследовала внешность своих шведских предков: волосы цвета спелой пшеницы и широко распахнутые серо-голубые глаза в обрамлении густых ресниц. Ее родные эмигрировали в начале века на изобильные земли американского континента, спасаясь от скандинавских наводнений и неурожаев. Природа также наградила девушку высоким ростом, крепким телом, отменным здоровьем и редкостной работоспособностью. А благодаря аккуратному прямому носику и пухлым розовым губам Оливии прогуливающиеся по набережной мужчины частенько останавливались, чтобы полюбоваться не столько живописью, сколько самой художницей.
Один из них как раз сейчас стоял, прислонившись к парапету, и внимательно ее разглядывал. Чаще всего среди клиентов Оливии попадались тучные состоятельные туристы. Однако этот субъект был молод и строен, а бамбуковая трость и аккуратно завитая светлая бородка выдавали в нем парижанина. Он был исключительно хорош собой, даже слишком, но от внимательного взора Оливии не укрылось, что одежда у него довольно поношенная. Студент, решила она, а юноша, поймав ее взгляд, приподнял шляпу.
— Позвольте спросить, мадемуазель, почему вы на — рядились как Анри Матисс?
— У меня тоже есть вопрос, — парировала она. — Зачем вы загораживаете мне вид?
— Жду, когда вы начнете писать мой портрет, — невозмутимо ответил молодой человек.
— У вас есть триста франков? — Оливия постучала пальцем по прикрепленному к картине объявлению.
— Я надеялся обсудить с вами условия.
— Условия не обсуждаются.
— Весьма неразумно. Сколько времени займет работа?
— Около двух часов. Но потом я заберу картину в мастерскую, чтобы высушить, покрыть лаком и вставить в раму. Вы сможете забрать ее через три дня.
— Триста франков ваше последнее слово?
— Точнее сказать, два моих последних слова.
Молодой человек вздохнул.
— Ну что же, тогда я вынужден согласиться. — Он облокотился о балюстраду и принял изящную позу. — Можете приступать.
Оливия не сумела справиться с раздражением.
— Ни на секунду не поверю, что у вас найдется триста франков или хотя бы около того, — бросила она.
Будущий заказчик стукнул тростью о землю.
— Какое нахальство! Может, хотите плату вперед?
— Хочу половину сейчас, а вторую половину на следующей неделе, когда заберете готовую картину.
— Однако вы требуете к себе серьезного доверия.
Юноша достал из кармана кожаный бумажник и отсчитал сто пятьдесят франков, банкнотами и монетами. Оливия отметила, что после этой операции бумажник изрядно отощал. Вряд ли там вообще хоть что-то осталось.
— Вы уверены в своем решении?
— Моя уверенность тверда, как эти камни под ногами.
— Ну тогда стойте спокойно и не двигайтесь.
Оливия принялась намечать контуры стройной фигуры молодого человека, черты его лица, стараясь передать выражение легкости и беззаботности. Закончив набросок, она стала добавлять в него цвет с палитры. В краски она подмешивала скипидар и кобальт — не только из соображений экономии, но и чтобы картина быстрее сохла.
На ее заказчике был некогда дорогой костюм, уже утративший прежний лоск. Оливия подумала, что наряд, должно быть, куплен в ломбарде. Лицо юноши украшали нос с горбинкой и высокий лоб, а волосы, показавшиеся Оливии длинноватыми, ложились романтическими завитками на воротник. Хотя борода и придавала ему мужественный вид, без нее он выглядел бы еще красивее: тогда был бы виден его идеально очерченный рот, в углах которого, казалось, все время пряталась таинственная полуулыбка.
Однако модель изучала художницу с неменьшим вниманием.
— Вы красите волосы? — спросил юноша.
— Разумеется, нет, — отрезала Оливия.
— Я спрашиваю потому, что многие американские девушки так делают.
— Судите по своему богатому опыту? — поинтересовалась она, еще больше задетая тем, что в ней так быстро опознали американку. А ведь она очень гордилась своим беглым французским!
— И еще по тому, что брови и ресницы у вас темные, — продолжил молодой человек, не обращая внимания на ее недовольство. — Впрочем, это вас совсем не портит. Наоборот, контраст настолько ярок, что не обратить внимания на вашу красоту просто невозможно.
Комплимент не смягчил Оливию.
— Вы не могли бы помолчать, пока я работаю?
— У вас недурной французский. Вы давно в Париже?
— С прошлого декабря, — нехотя призналась она.
— И все еще не можете свести концы с концами?
— Вы задаете слишком личные вопросы.
— Думаю, вы едва ли стали бы продавать портреты на набережной, если бы к вам стояла очередь дам из благородных семейств со своими отпрысками. Однако вы явно не лишены таланта.
— А вы очень любезны.
— Хотя сейчас, разумеется, вы просто подражаете Моне и Ренуару.
— Неужели?
— Я хорошо разбираюсь в живописи.
— А еще вы весьма высокого мнения о себе.
— Да, я ценю себя по достоинству. И всем советую следовать моему примеру.
— Будь все такими же несносными, эти улицы уже были бы залиты кровью.
— Раз уж на то пошло, то вот эти самые
