Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер
Марго тоже пошла к реке, вошла в теплую прозрачную воду, поплыла, не опуская головы, медленно разводя руки, стараясь не нарушать ровную, стеклянно-блестящую гладь воды. На середине реки она легла на спину, зажмурилась. Вода качала ее, но не так, как на качелях или в гамаке, едва уловимо, бережно и нежно. Солнце проникало даже сквозь закрытые веки, концентрическими пламенными кругами. Было тихо, как бывает тихо на закате на реке, только с острова, из прибрежного кустарника, флейтой свиристела иволга. Наверно, Ленка права, и она бесится с жиру, и валяет дурака, и жемчуг у нее мелок. Наверно, все эти страдания – от слишком хорошей жизни. Надо завести ребенка, дописать книжку, переехать в Москву, поближе к издательствам и журналам. И Глеба давно зовут на головное предприятие. Надо заняться своей литературной карьерой, стать как Ленка – деловой, инициативной, цепкой. Не мешает же это Ленке быть прекрасным врачом и хорошим другом, так почему ей, Марго, это должно мешать.
Когда она вышла на берег, стол был уже накрыт, удобный складной стол, который Серега сам сконструировал и сам сделал. Помидоры и огурцы лежали горой на клетчатой клеенке, перья зеленого лука торчали, как пальцы, растущие из белой крошечной ладони, скользкие крепкие рыжики в круглых шапках с загнутыми внутрь краями лежали в глубокой миске, добавляя острый чесночный запах к аромату жареного мяса.
– Вкусно. Где мясо брали? – спросил Глеб.
Серега с Ленкой переглянулись, Ленка прыснула:
– Представляешь, три месяца назад мужика привезли по скорой, в аварию попал, два ребра сломал. Пневмоторакс, слава богу, закрытый. На рынке торговал, таджик, узбек, уж не знаю. Короче, вытащили мы его. А три дня назад приходит в отделение и говорит: барашка вам привез, в подарок. Татьяна наша, завотделением, аж пятнами пошла. Уберите, кричит, немедленно, это взятка в крупных размерах. А он обиделся и говорит: разве это в крупных, совсем маленький барашек.
Серега захохотал, Глеб подхватил, даже маленький Костя засмеялся за компанию.
– Короче, пришлось взять, сказали, мол, устроим пикник, его пригласим, так это вроде не взятка, а совместное празднование. А потом Татьяна все равно струсила. В общем, лежит в холодильнике свежее мясо, пропадает, Татьяна выкинуть хочет. Я ей и говорю: давай я возьму, я не боюсь; она так обрадовалась, только что на шею мне не бросилась. Вот вам и шашлык.
После еды Серега с Глебом пошли проверять раковые верши, Ленка уложила Костю и сама вздремнула в палатке. Марго взяла посуду, отправилась на берег. По старой туристской привычке собрала остатки еды газетой, протерла миски песком, сполоснула в реке и долго сидела на берегу, глядя сквозь успокоившуюся прозрачную воду, как крошечные рыбки быстрыми темными прочерками мечутся над рябым песчаным дном, напоминая виденные в библиотеке старинные восточные письмена.
Вернувшись к костру, она бросила в яркое ровное пламя грязную газету. Пламя рванулось вверх, пыхнуло густым копченым дымом.
Из палатки послышалось хныканье Кости, Ленкин успокаивающий голос. Костя замолчал, Ленка вылезла наружу, подползла, не вставая на ноги, к костру, разлеглась на старом одеяле, в темноте напоминая Марго ленивую, вальяжную тюлениху из передачи «В мире животных». Мать любила «В мире животных», а Марго не очень, но все же смотрела все детство за компанию.
Ленка вздохнула, долго и шумно, сказала негромко:
– Весь день думала. Я тебе скажу, что с тобой происходит. Вот ты любишь человека, живешь с ним, каждый день рядом. И ты устаешь от этого, он же не идеальный, обычный, тут хлеб не купил, тут по чистому полу прошел. Или напился, или про день свадьбы забыл. И вообще, надоедает каждый день. А если он уехал, раз, ты скучать начинаешь, два – нет его перед глазами, не раздражает. И кажется, что прямо такой хороший, лучше нет. Пока не вернулся. Я тебе точно говорю, если бы Борька не уехал, еще не факт, что вы бы так хорошо жили, у него характер покруче Глебова будет.
– Если бы Борька не уехал… – повторила Марго, глядя на другой берег реки, едва различимый в темноте. Даже сквозь костер она чувствовала на себе пристальный, настойчивый Ленкин взгляд, но говорить не хотелось.
– Знаешь, ты права, – вдруг сказала Ленка. – Разводись и вали в Израиль. Если уж ты без него прямо жить не можешь. Может, и он там исстрадался весь.
– А если б я не могла уехать?
– Не могла бы – не страдала бы. Думаешь я не помню, когда эта мутотень началась – как только тетя Тоня тебе все рассказала. Разводись, отпусти Глеба. Такой хороший мужик, ему-то за что мучиться. Отпусти, пока молодой, пока может заново начать. И уезжай. Заметь, это я тебе говорю, твоя лучшая подруга. Ты уедешь, я год буду рыдать, не меньше, у меня такой подруги никогда больше не будет. Но если не получается по-другому – уезжай. Себя не жалеешь – Глеба пожалей.
– А если я его тоже люблю?
– Тогда сходи к психиатру, голову проверь, – сердито сказала Ленка и поползла обратно в палатку.
Она дала себе четыре месяца, до конца года, на попытку исправить и сохранить, но ничего не исправлялось, несмотря на все ее старания. Они не спорили и не ссорились, просто молчали, потому что обоим было понятно – стоит заговорить, и разговор может завести туда, откуда уже не будет возврата. Но совсем не разговаривать тоже было невозможно, и Марго сказала пятничным сентябрьским вечером, когда они сидели вдвоем перед телевизором:
– Глеб, я хочу поехать на выходные к друзьям на дачу.
– Каким друзьям?
– Из кружка.
– Каким, каким?
– Из кружка, где иврит учим.
– А, эти, – недовольно пробурчал он. – Зачем?
– Мы решили весь конец недели говорить только на иврите, невозможно выучить язык, если ты на нем не говоришь, понимаешь?
– Нет, – сказал он, – не понимаю. Все еще не понимаю, зачем тебе нужен этот язык, эти сомнительные приятели? Где вы собираетесь на этом языке говорить?
– Мы английский в школе учили зачем? Чтобы где на нем говорить?
– Сравнила. Английский – это… Это английский. Международный язык.
– То есть ты не хочешь, чтобы я поехала?
– Можно подумать, если я скажу «нет», ты не поедешь.
– Не поеду.
Он поднял глаза, посмотрел удивленно. Марго выдержала его взгляд.
– Послушай, – примирительно сказал он. – Я ведь совсем немного прошу. Обычной нормальной жизни. Ну посмотри на себя. Сидишь четыре года
