Следующий - Борис Сергеевич Пейгин
Теперь в паруса задул попутный ветер, но было это не всё ещё. Так, да – большая перемена. Они шли по коридору, от столовой, мимо гардероба – Фил и Кавелина. Кобелина – так её ещё называли.
– Так что там с Компьенским перемирием? Я про 11 ноября помню, вот историчка спросит наверняка же… Да я не готовилась.
У неё голос низкий, резонирует в нормостеническом мягком теле, и дугою Фил изогнулся, не веря ей. У неё три четвёрки в третьей четверти, не опасно это, но близко. Я вторую четверть подряд круглый отличник, не ей чета, но мало чести в сто двадцать пятой помойке. Но не в том дело, я изгибаюсь дугой, потому что слышал это, она не опасна, Кавелина, но я слышал это. Но она курила с нами, мы с нею мазаны одним миром. И на выдохе струна разжимается.
– Да что… Ты, главное, дату скажи, скажи, что по условиям Германия передала Антанте до хуя всякого имущества, да ей хватит.
– Ну хуй знает… И годовая скоро уже. – Но за голосом слышу я, как серые джинсы на широких бёдрах шаркают друг о друга, слишком близко.
– Забей, нормально всё будет.
Кавелина молчит и спрашивает:
– Ну и как, понравилось тебе там?
– На всероссе-то?
– Ну да. Был смысл вообще?
– Как тебе сказать. Неплохо было. Так, знаешь, самолюбие потешить.
– И призы же какие-то.
– Книжек парочку. А, ещё вазу дали.
– Какую, на фиг, вазу?
– Да там фарфоровый завод есть. Это, типа, от него. Хрень, короче.
– И всё, что ли? Капец… Ты же реально готовился там, заморачивался…
– Ну, там ещё стипендию РГО можно было получить. Одну на возрастную группу. Но не мне дали, да и ладно.
– А что не тебе?
– Там такие ботаны, Саша, ты что…
– А ты? Ты же умный.
– Да ладно тебе… – Но он не скажет, что ему приятно.
Кавелина говорит:
– Нет, ну правда. Я бы съездила, интересно всё-таки.
– Попробуй на следующий год.
– Да я в географии чё соображаю-то?
И здесь их пути разошлись. Кавелина глядела на часы, и к кабинету, семь минут до звонка.
– Ты идёшь?
– Я опоздаю. – И я поверну в другую сторону. Кавелина смотрит на меня и не идёт за мною, но это ещё не всё.
Дверь в приёмную приоткрыта, и секретарша пьёт чай. Слышно в коридоре.
– Ты к директору, Филипп?
Она знает его в лицо, маленькая слава. Но я не довольствуюсь малым.
– Да.
– Сейчас, – и прямо с чашкой теряется в низкой притолоке, – заходи.
Он – декорация, он за столом всегда и в позе одной, и расстёгнутом пиджаке, взгляд его грозен, но я его не боюсь. Скоро всё кончится, но я потребую своего назад.
– Ну, заходи, победитель. Чего не хвастаешься-то? Вон сколько дней прошло.
– Да нечем хвастаться особо, Максим Михайлович. – Фил достал из портфеля газету. – Я не хотел бы вас беспокоить лишний раз, Максим Михайлович, но почему так? Взгляните.
Он подслеповато утыкался в серые листы, шелестел и крякал.
– Ну а от меня-то ты что хочешь, Дмитриевский. Это ведь горисполком награждает, ну, мэрия то есть. С них и спрашивай. Кого хотят, того и награждают. Может, у них квота на премии?
– Максим Михайлович, но это несправедливо.
– Справедливости ему подавай! Глубоко копаешь, парень, не по чину. Ты победил – молодец, чего надо ещё-то? Наша, говорят, хата с краю.
Ты знаешь, Дмитриевский, вот послушай меня. Все говорят, девяностые, страну развалили, а я-то знаю, что тут так всегда было. Школу не для этого построили. Мы – вторая рабочая школа Энергопосёлка. Я здесь работаю с пятьдесят второго года. Тут всегда так было. Тут свои законы, я знаю, что происходит, я смотрю. Ты вот учился в третьей школе, это городская школа, уж не знаю, зачем ты перевёлся. Раньше ведь как было. Строили школы при фабриках, при заводах, при учреждениях. Это называлось шефство. Зачем строили. Потому что там нужны работники. Мы при электростанции, при ДемТЭЦ, мы вторая рабочая школа Энергопосёлка. На ТЭЦ нужны машинисты, турбинисты, аппаратчики. Это, кстати, довольно квалифицированный труд. Не то что в Агрогородке, на птицефабрике или на элеваторе где-нибудь, там тоже свои школы были. Да и есть. Мы не готовили ребят к вузам, есть третья школа, ещё какието. Мы здесь. Это теперь всем в вузы захотелось, кто вот из ваших на ТЭЦ пойдёт. Всем в вузы захотелось. Но ты-то точно пойдёшь.
– Да, я понимаю, – но я ничегошеньки не понимаю. И в окне нет тебя. И, кажется, в голове.
– Ты молодой ещё, горячий, как раньше говорили. У нас рабочая школа, а центровые – не для этого. Их знают, их и чествуют.
– Но что делать всё-таки?
– Дмитриевский, ты победил, ты молодец. Я тебя поздравляю, вот моя рука. Ну, пожми, – и Фил пожал руку ему, – а дальше не наша печаль. Раньше были и комсомольские праздники, много чего было. Но центр – всегда центр, это – одно, это – другое, понимаешь?
Фил кивнул, и встал, и нечего здесь сказать.
– Разрешите идти?
– Да иди. Мы же не в армии.
И встал, и вышел. В притолоке стоит Данте, в красном плаще и спальном колпаке, пройду мимо, орлиный нос его, и уголки рта опущены.
– Что ты наделал?
Я обернусь, директор смотрит на Фила, а что не так?
– Ты позабыл о своей любви и шёл с другою. Меня отвергли за подобное, навсегда отвергли.
Может, вам того и надо, мессере Алигьери, я стихов не пишу, я пройду мимо, а он – в кабинет директора. Может, им и было что обсудить, а мне с вами нечего. И терять теперь нечего. Лишь бы бой состоялся.
На другой день чжилийские милитаристы, удовлетворясь, видимо, данными, полученными от своей разведки, сами прибыли для переговоров. Его звали Маланчук, а в миру – Капитан. В странной кепке, то ли фуражке, высокий, иссушенный наркоман, чуть за двадцать, со старыми белыми глазами. С ним пришло человек семь, помоложе, и Татарчуков, выйдя, зашёл за их спины. Капитан сказал:
– Бабки где?
Шутов вышел ему навстречу, чётки бросая быстро и неметко:
– Мы те ничего не должны, в натуре.
– Хочешь по счётчику платить… – и повернулся к своим. Они говорят не по-русски и не на санскрите, я не разбираю речи их, но Фил слышал речь эту, она где-то за моею спиной, на плече. Шутов ничего не отдаст, поведешь
