Блуждающая луна - Юу Нагира

(кровать так и осталась за мной, так что он постелил себе на полу в гостиной), запускал стиралку, готовил завтрак, мы вместе ели, потом он мыл посуду, немного прибирался, уходил в университет и возвращался только вечером. Готовил ужин, мы опять вместе ели, учился, принимал ванну, потом читал или смотрел телевизор. Если второе, то только канал NHK[7].

Со стороны может показаться, что это обыкновенный распорядок, но он не отклонялся от него всю неделю. Напоминал человекообразного робота, и это в том числе касалось еды. Каждый день яичница с ветчиной, тосты, салат из латука, огурцов и помидоров. Я запивала апельсиновой газировкой, он – кофе. И порции всегда одинаковые, как будто в сетевом ресторане. Неужели у него всю жизнь будут одинаковые завтраки?

– Тебе никогда не хочется покушать чего-нибудь другого?

– Если надоело, могу приготовить японский завтрак.

– Не, японскую кухню мы едим на ужин.

Завтрак – в западной манере, ужин – классический японский, тоже прям как по учебнику.

– Хоть раз попробуй! – сказала я, придвигая к нему тарелку с яичницей, залитой алым кетчупом. Фуми, как и мой папа, предпочитал соль. Он уже успел одеться, а я по-прежнему сидела в пижаме.

– Давай я съем свою порцию, а ты – свою.

– Да хоть разик! Ну пожалуйста! Просто попробуй, свою необязательно поливать! – канючила я, и наконец Фуми поддался и нехотя отломил кусочек вилкой. Когда попробовал яичницу в красной глазури, глаза у него чуть округлились. Словно не до конца распробовав, он подцепил еще вилочку. Я довольно ухмыльнулась:

– Видишь, иногда хорошо разнообразить!

– Наверное.

– Даже в рамен на полпорции часто подливают уксусу и добавляют имбиря, чтобы раскрыть его с другой стороны!

– Может быть. Я никогда не был в раменной.

– Чего?

Так я узнала удивительный факт: Фуми никогда не ходил в такие кафе.

– Но почему?

– Непонятно, из чего этот рамен делают, и санитарные нормы под вопросом, – явно процитировал он свою маму. Она у него очень любила всевозможные воспитательные методички и правила. А еще возглавляла родительский комитет – это значит, была кем-то вроде большого босса среди кружка домохозяек. Фуми, который вырос под ее чутким надзором, никогда не отлынивал от стирки и уборки, жил размеренно, как по учебнику.

– Кажется, ты очень прилежный.

– Привычка. Мы всегда так жили.

– Да, у каждой семьи свои порядки. Скажем, когда я говорила одноклассникам, что у меня родители целуются, они делали квадратные глаза. А я привыкла, для меня это норма.

– Они целовались?

– Постоянно. Утром, на ночь, когда уходили на работу, возвращались.

– Они иностранцы?

– Все спрашивают. Нет, японцы.

Лицо Фуми почти не отражало чувств, но я видела, что он поражен.

– Думаю, если бы я пришла к вам в гости, твоя мама велела бы всыпать мне сто ударов по попе, – обреченно заметила я, заметив красное пятно от кетчупа на пижаме. Я не прихватила из школы никакой сменной одежды, так что Фуми заказал мне все недостающее через интернет, даже белье! И продукты на меня покупал он же. А я кетчупом заляпала!

Мама говорила, что зарабатывать деньги очень тяжело, поэтому Минато – большой молодец. А Фуми не ходил даже на подработку. Наверное, он из богатой семьи. И дом у него чистый и просторный, и вещи все – только самые лучшие.

– Прости, что запачкала твой подарок.

– Просто постираем, и все.

Эта черта мне в Фуми очень нравилась. Он никогда не кричал, чтобы я вела себя прилично, не косился на меня странно, если мне не удавалось то, с чем справляются любые сверстники. Сам он всегда сидел с правильной осанкой, но ни словом не попрекал, когда я разваливалась рядом и смотрела мультики. Просто сам не горбился. Его ничуть не задевало, когда остальные не проявляли такого же прилежания, как он сам.

Папа говорил: само собой разумеется, что все люди разные. Он работал в городском управлении, и у них было много мелких правил. Однако не все умели соблюдать их до последней буквы, и у папы сердце кровью обливалось, что он ничем не может помочь, когда другие не справляются. Знаю, что иногда ему даже приходилось тайком пить таблетки от сердца.

– Сараса, у тебя кетчуп.

– Где? – спросила я, вытирая рот.

– Ты размазала.

Фуми достал влажную салфетку, и я смиренно закрыла глаза, позволяя ему самому убрать пятно.

Но раскрыла обратно, когда почувствовала, что он держит мою челюсть целиком. Столкнулась с серьезным взглядом. Большая худощавая ладонь держала меня за скулу, и Фуми большим пальцем вытер мне рот. Я заморгала.

– Папа?.. – пролепетала я.

– А?

– Ты просто делаешь как папа.

У Фуми широко распахнулись глаза, и он тут же отдернул руку.

– Он точно так же вытирал, если у меня к лицу приставал кетчуп или соус. Ты похож на папу. Лицо и голос другие, но руки и обувь, например, похожи, – затараторила я, и Фуми смущенно ответил:

– Прости…

– Ты чего извиняешься?

Он отвел глаза, взял кетчуп и выдавил себе на тарелку, сбоку от яичницы.

– Понравился?

– Угу.

Я чуть не заплясала от радости. Потому что Фуми не просто признал наши различия, но и шагнул мне навстречу.

Вечером того же дня он по моей просьбе приготовил на ужин карри. Положил туда лук, картошку, морковку и говядину – очень в его духе, образцово-классический рецепт.

– Вкусно, конечно, но вот бы тебе отведать наш семейный карри. Мы мелко крошим овощи, добавляем травы, чеснок и яблоко и готовим без воды.

– Такого никогда не ел.

– Я приготовлю.

– Кухня – детям не игрушка, нет. Без меня газ не включай.

– Ладно, – протянула я.

Мы поедали карри за болтовней ни о чем, и вдруг я услышала, как в телевизоре произносят мое имя. Как раз транслировали местные новости.

«Пропала четвероклассница, девятилетняя[8] Сараса Капай. Последний раз ее видели одноклассницы уходящей домой с детской игровой площадки».

У меня ложка замерла, не донесенная до рта, и я уставилась в экран. Я чего-то подобного ожидала, но удивилась, когда мои предположения на самом деле сбылись. Фуми тоже застыл как вкопанный.

– Значит, тетя все-таки подала заявление…

Я ожидала, что они с дядей обратятся к полицейским, раз я несколько дней не появлялась дома, но кто же думал, что обо мне аж по телевизору объявят! Все-таки больше недели никакого переполоха не поднималось, я даже успела расстроиться.

Мне казалось, дядя с тетей только выдохнут с облегчением, что я пропала. Мы слишком по-разному жили, я только нервы им выматывала. Даже дети такое чувствуют. И я очень надеялась, что тетя просто обо мне забудет. Не станет сообщать ни в школу, ни в полицию. Замнет, и все. И тогда я навсегда поселюсь с Фуми. Но одновременно с надеждами сердце охватывал холод: «Получается, если я пропаду, никто не обратит внимания».

Я поняла, что стала маленькой и ненужной, как салфетка, подхваченная ветром: улетит – никто не хватится.

Диктор в новостях сказал, что меня последний раз