Отчуждение - Сафия Фаттахова

в магазинчик около их многоэтажки. Сегодня на кассе стоит высокий, широкоплечий, улыбчивый мужчина в тюбетейке. Как и Насиба, он соблюдает по мере сил религиозные правила, старается не задевать руки женщин [21], которые передают ему пробить сыр, мясо, молоко, орехи. «Ассаляму алейкум», – обращается он к ней, когда она кладет на ленту три мороженых в вафельном стаканчике, шесть творожных сырков, нарезной, молоко в синей упаковке и лук. «Ва алейкум ассалям ва рахматуллах», – тихо отзывается она, опустив глаза.

Вечером кассир садится за руль, чтобы заскочить в торговый центр до закрытия: жена составила список покупок, мигнувший в мессенджере сообщением диковинной длины. Вообще он гений ориентирования на местности: не путался ни в каких маршрутах, никогда не терялся в походах, все детство провел за атласом и любил даже синие контурные карты, задания по которым ненавидели, кажется, все дети. Он знает дороги родного города без навигатора, умеет проехать дворами так, как не пришло бы в голову и бывалому таксисту, друзья называют его штурманом. Этим вечером он впервые блуждает в переулках. Приходится выезжать на трассу и сворачивать на обычную дорогу, как же так, откуда там тупик, неужели он забыл. Фонарики над входом в сияющий молл мерцают лунными осколками. Мужчина хмурится и входит внутрь.

Дни темноты

Мансура сочувствует, Мансура гладит Насибу по голове и угощает самыми вкусными пирогами: семена черного тмина чернеют поверх самсы, фиолетовые кристаллики осыпаются с глазури на пончике. Сама она недели две как не ест сладости, у нее в стакане свекольный смузи с чиа.

Джамиль с Ибрахимом вроде бы подружились, если можно назвать дружбой совместный просмотр распаковок: вот сотня киндер-сюрпризов, вот слаймы в форме лимонов. Насиба заехала в гости, и дети сразу помчались смотреть видео про машинки хотвиллс. «Хотвиллсы!» – визжит алчный мальчик на экране айфона. Насиба понимает, что надо бы преобразиться в хорошую мать и пойти сделать с детьми тесто для лепки из крахмала и пены для бритья, например. Но тогда она не сможет орошать вишневые слойки слезами и повторять: «Неужели это моя жизнь?» Насиба выбирает отчаяние. Джамиль завороженно смотрит, как мальчик на экране разворачивает восемьдесят первое шоколадное яйцо.

Стройная татарка Мансура зачитывается книгами о женственности и восторгается результатами инстаграм-марафона «Прокачай свое обаяние». Ее муж в ней души не чает: она носит роскошные платья в стиле степфордских жен, никогда не возмущается, печет невероятные десерты, о, она нежна, как пух одуванчика, и чарующа, как сон девственниц.

– Тебе надо быть гибче, милая, ты должна кокетничать, рассказывать ему о своих чувствах, не будь сильной, будь слабой.

Слова стучат как град, темные подсказки, невыполнимые и неясные. Насиба злится:

– Ничего я не должна! Я уже обслушалась вебинаров про девочек и мальчиков. И ты же не знаешь, я сейчас все время говорю о своих чувствах: мне больно, мне плохо, я не хочу разводиться.

Мансура смотрит на нее с недоверием.

– И что? Он как реагирует?

Насиба отряхивает крошки с подола розового платья.

– Да никак. Говорит, что все решил.

– Нашел чем утешить. В «Очаровании женственности» написано, что когда ты жалуешься, то должна быть похожа на обиженного ребенка, надуть губки и топнуть ножкой, чтобы ему захотелось тебя пожалеть.

Насиба поднимает брови:

– Это даже звучит кошмарно, прекрати. Можно я не буду топать ножкой?

– Вот, съешь еще финик. Тебе все можно. Но лучше б ты была позаковыристей. Белье купи какое-нибудь, платье. Или поедем в магазин.

– Давай онлайн выберем, не хочу никуда ехать.

За два часа Мансура отвергла и серую абаю в пол (у тебя таких еще три), и восточные шаровары (какое странное чувство цвета), и кэжуал футболку (пожалуйста, нет, это совсем не сексуально), и халатик (если халат, то шелковый, а это полотенце какое-то). Под конец они выбирают изящную белую маечку с кружевом, желтую юбку и зеленый сарафан с нашитыми камешками. Насиба вводит номер карточки и думает, что во всем этом должно быть невероятно неудобно и холодно, но очень хочется, чтобы Юсуф удивился, вспомнил, какая Насиба привлекательная.

На следующий день заказ доставляют. Вечером Насиба встречает мужа с работы, дыша духами и туманами. Зеленый сарафан струится по бедрам, волосы завиты в крупные локоны. Юсуф говорит: «Очень красиво». И больше ничего не говорит.

Пока муж ужинает, она рисует карандашом для глаз черный крестик на коже немного ниже шеи и садится напротив Юсуфа.

– Ты мне выстрелил прямо сюда, а я тебе верила.

Это выглядит так театрально и глупо, что даже странно, что муж ее не высмеивает в ответ. Больше Насиба этот сарафан никогда не наденет. Некоторое время спустя она отнесет его в ящик для благотворительности у квартальной мечети: яркий, из тонкой ткани, он будет смотреться странно между скромными платьями для намаза и узорчатыми шароварами-аладдинками.

Насиба неторопливо идет к выходу со двора мечети, когда дверь раскрывается: мужчины покидают дом земных поклонов после молитвы. Во время пандемии сперва запретили читать намаз в мечети, а когда разрешили возобновить, то ряды уже не смыкались: молящиеся стоят на расстоянии полутора метров друг от друга, тела вторят сердцам и делят зал на одинокие квадраты с живыми точками посредине. Имам мечети, который славился злободневными пятничными проповедями о коррупции, многоженстве и необразованности, тоже выходит во двор вместе со всеми. Летящей походкой он сверкает мимо Насибы. Это удивительное свойство его шага, словно в детстве он примерил сапоги-скороходы да так и остался в них. Никто не может обогнать его, хотя он никогда не спешит. Когда спутник идет рядом с ним, имам всегда его чуть обгоняет. Если он выходит последним из здания, то спустя минуту обнаруживает себя впереди всех, кто вышел прежде него.

И сегодня то же самое – вот он уже у выхода со двора, Насиба уступает ему путь. Имам проходит почти рядом с ней, и она слышит едва различимый хлопок, будто лопается бечевка. Она последнее время часто слышит этот звук, наверное, от стресса. Хлопок повторится еще пару раз, имам повернет направо, скроется от взгляда Насибы. Завтра он с удивлением заметит, что опоздал на встречу, а его друзья наконец смогут не ускорять шаги, разговаривая с ним на ходу. Насиба даже не заметит, как ее отчаяние выходит на охоту и чем питается, ведь вокруг нее всегда темно.

Шаги по кругу

Насиба помнит, как дедушка возился с немецкой овчаркой Найдой, помнит, как мама в шапке, похожей на коричневый одуванчик, водила ее гулять, и