Отчуждение - Сафия Фаттахова

но по большей части человеческие. Мне кажется, что я улавливаю чувства других людей, но не очень понимаю, как это происходит». Да это манифестация шизофрении, детка. Нетипичная, но ты же любишь все нетипичное.

Лиза, ты трусиха, шепчет ей невеселая часть души. Это как если бы Человек-паук вместо спасения людей пошел к дерматологу, потому что от паутины пальчики чешутся.

«В последний месяц мне кажется, что я схожу с ума. У меня много разных чувств, они сильные и почти не мотивированы. Я бы хотела проверить гормоны и дальше все, что потребуется». Уже лучше. А если это действительно шизофрения или какое-нибудь пограничное расстройство? Райхан сказала, что точно нет, но она же только учится на психолога. Она говорит, что эти симптомы ни на что не похожи.

«В последний месяц у меня много странных чувств, я сама не своя. У меня есть психотерапевт, но мне кажется, что причина медицинская. Что можно проверить?» Идеально. Ипохондрик-шизофреник зашифровался.

На входе требуют код здоровья, измеряют температуру, проводят к дозатору с антисептиком. Людей немного, на каждом втором стуле в холле прикреплена распечатка с черно-белым вирусом, соблюдайте дистанцию.

Она проводит в поликлинике несколько часов, сдает анализы, через три дня приезжает еще раз. Эндокринолог, невролог и наконец психиатр по очереди говорят, что с ней все в порядке. Более или менее. Советуют медитировать и попробовать психоанализ.

Неужели это не болезнь? У нее внутри радиоприемник без инструкции, у нее внутри верность собак и равнодушие игуаны, у нее внутри ревность обманутых подруг и жестокость подростков. Лиза хочет разобраться, как это все работает. И ей послано наказание или испытание? Одно от другого в земном мире не отличить.

Лиза идет к машине мимо большого «Мигроса». Черноглазую девочку в плюшевом лиловом комбинезоне оставили смотреть за братиком, а она хочет в магазин с мамой, там светло и шумно. Лиза чувствует смесь тоски и скуки. Она пытается угадать, откуда к ней пришло это чувство, думает, что печалится морщинистая бабушка с тростью, бредущая по брусчатке. Спустя месяца два-три Лиза научится отличать детские чувства, они объемнее и резче, но сейчас она не обращает внимания на семилетнего ребенка у детской коляски справа от нее. Руководство не написано, учебников по гиперэмпатии нет. Впервые в жизни Лиза сталкивается с трудностью, о которой не написано книг (комиксы не в счет). Приходится вслепую идти по ее турецкому Готэм-Сити.

Насиба

Время как патока

Зимний вечер прилип к окну семиэтажки в тихом российском городе с темным озером. Насиба смотрит на мужа, не отводя глаз. Юсуф, высокий, в серой рубашке навыпуск, говорит размеренно:

– Я хочу быть честным с тобой. Все зашло слишком далеко, я не знаю, как жить дальше. Может быть, это кризис среднего возраста, о котором все говорят. Но это неважно. Дети уже не совсем маленькие, лучше сейчас, чем потом. Думаю, нам нужно развестись.

И Насиба не может даже представить, что живет без Юсуфа. Все, что он говорит, лишено логики, здравого смысла и милосердия. Он соглашается дать ей время свыкнуться с этой мыслью, он подождет. Ее привычная жизнь идет как прежде, но лишается сердцевины, как подгнивший ананас, который надо быстро подать в десертах. Раз, два, и желтый цилиндр кидают под раковину к картофельным очисткам. Вот и всё.

Время, как патока, заполняет улицы, реки, дома. Пятнадцатого января 1919 года патока затопила Бостон. Давление разорвало емкости, когда фабрики хотели произвести больше рома, пока сухой закон не вступил в силу. Темная волна сдвинула грузовой состав, обрушила несколько зданий. Время было как патока. Насиба ждет развода, который просто невозможно представить.

Представить невозможно, но теперь очень возможно наблюдать, как в последние десять лет ее жизни вкручивается консервный нож, сейчас мы вынем все, что там внутри. Вот институт, она сидит под каменной лестницей в холле и повторяет лекции по чужим конспектам, ксерокс в библиотеке не работает, а вернуть надо через час; Насиба встает, чтобы пойти купить себе сок, и ударяется головой о лестницу. Вот Юсуф приносит конверт для роддома, он пахнет магазинным лавандовым парфюмом, а цвет у него – мятного мороженого. Вот Малик идет в первый класс, синие шарики, почему-то купленные циркуль и транспортир (рано же!) лежат на полочке над его новеньким письменным столом, сейчас Малику уже двенадцать. Вот край платья плюхается в лужу, слякоть облепляет подол, как черничная манная каша. Все это перекатывается в воспоминаниях, ухает, распаивается, маракасы времени знай себе гремят о переменах.

Насиба прокусывает себе руку до крови. Не то что она хочет навредить себе, просто плачет, плачет, а потом вспоминает, как в романах герои прикусывают себе кисть руки или нежное место рядом с локтем (локоток не укусишь, а вот рядом с ним – вполне). Она зажимает костяшку указательного пальца зубами и давит, потом заваривает травяной чай и долго мнет мокрый желтый пакетик в руках, пока труха, некогда бывшая венценосной ромашкой и сладостной липой, не растирается неприятной пастой по ладоням. Идет месяц джумада ас-сани 1442 года по хиджре [18], кровь смешивается со слезами, Насиба ждет развода, который просто невозможно остановить.

Муж никогда не составлял главную часть ее жизни. Подхватив струившиеся в воздухе баллады о гармоничном развитии и личностном росте, Насиба мало размышляла об отношениях с супругом, зато рисовала, встречалась с подругами, придумывала для детей сенсорные коробки с крашеным рисом, ракушками и корабликами из скорлупы грецкого ореха.

Пару лет назад, в сиреневом платке и длинной юбке, она пошла в магазин, на кассе пробили шесть йогуртов, молоко, рис, халяльную говядину в упаковке с зеленым значком и водку. Насиба готовилась объяснять, что водку не пьет, ей лишь нужен растворитель для пищевых красок, но никого не смутило, что мусульманка в платке покупает алкоголь. Стыд и волнение оказались напрасны: да кому ты нужна со своими сенсорными коробками, пробормотала ее внутренняя бабка и быстро умолкла. Дети возились, откапывая в радужных зернышках камешки и ракушки, и никто не засунул рисинку в нос, и все ели шарлотку с корицей и складывали пазл с Голубой мечетью [19]. Вот что занимало Насибу.

Муж не составлял главную часть ее жизни, но развода она не ждала. «Все станет как прежде, все станет как прежде», – только эта нехитрая аффирмация дарит ей смерзшиеся лучи поддержки.

Говорит правду как дышит

«Я вся состою из слез», – думает Насиба. Квартира пахнет залежавшейся