Музей неудач - Трити Умригар

Он улыбнулся: их тайный язык общения, сладкий, как поцелуй.

— Лучшее лекарство, — ответил он.

Он подождал, пока она уснет, и вернулся в свою комнату. В следующий раз он проснулся в половине седьмого, а когда переоделся в футболку и шорты, уже рассвело.

Глава тридцать девятая

За всю поездку Реми впервые выбрался в парк Приядаршини. Вставил в уши наушники, перешел на бег и пожалел, что не сделал этого раньше. Мимо пробежало несколько парочек; волосы женщин, стянутые в хвосты, ритмично раскачивались из стороны в сторону. Старики на лужайке занимались йогой и тайцзи. Вдали одинокий сборщик мусора бродил по большим валунам, служившим волноломами, то и дело нагибался и подбирал какой-нибудь пакет или бутылку. За ним тянулся огромный мешок, похожий на гигантский воздушный шар.

В первый приезд Кэти в Бомбей — они справляли здесь свадьбу — Реми привел ее сюда. Он так гордился этим большим благоустроенным парком с красивыми видами на море, аккуратными дорожками и высокими раскидистыми деревьями. Но Кэти этого не оценила. Ей понравилась пробежка, но она ничего не сказала об ухоженных дорожках и садах. Реми все понял по ее глазам: этот великолепный парк не шел ни в какое сравнение с парками, к которым она привыкла. А воды его любимого Аравийского моря казались мутными и серыми той, что привыкла любоваться искрящейся гладью Тихого океана. В утреннем воздухе висел смог.

Впрочем, благодаря отцу ее приезд прошел весело. На роскошном свадебном приеме в «Бомбей Джимхана»[118] Сирус с гордостью представил сноху гостям; Кэти блистала в темно-синем сари, которое ей подарила Ширин; потом по настоянию Сируса они отправились с ночевкой в священный город Удвада и заручились благословением для новобрачных, а по возвращении в Бомбей Сирус повел их на королевское чаепитие в «Тадж-Махал».

Реми сам не заметил, как ускорился, будто хотел сбежать от облака воспоминаний, несущего шокирующие откровения об отце и новую информацию, на обдумывание которой уйдут годы, а на понимание — и того больше. Его стопы отбивали быстрый ритм по парковой дорожке; и вскоре ему начало казаться, что сердце вот-вот лопнет; пот затуманил зрение. «Starman»[119] Дэвида Боуи сменился «Misty Mountain»[120] Фэррон, и энергичный ритм этой песни заставил его увеличить темп.

Он познакомился с творчеством Фэррон в первую зиму в Огайо и сразу полюбил ее музыку. По воскресеньям они с Кэти ставили ее альбомы на повтор и слушали их с утра до середины дня, пили кофе в постели, завернувшись в одеяло, и любовались метелью за окном. «Хорошее было время, — подумал Реми. — Дни, когда они просто жили, наслаждались музыкой, а будущее казалось полным возможностей».

Фэррон запела следующую песню, и, как всегда, тревожная мелодия отозвалась в его сердце дымной пустотой. Над головой вспорхнула птичья стая; он замедлил шаг и залюбовался прекрасным полетом. Хотя его мысли были далеко, он опешил, услышав строчку из песни: «Кем бы я была, если бы не умела петь?» Хотя Реми слышал ее много раз, сейчас она заставила его остановиться.

Бегущий позади человек чуть не врезался в него, но вовремя перешел на другую дорожку. «Осторожнее», — буркнул он, пробежав мимо, а Реми, все еще витавший в своих мыслях, махнул рукой в знак извинений. Он сошел с дорожки и задумался над словами песни.

Кто он теперь, раз поэтом быть перестал? Почему добровольно и так беспечно отказался от поэтического дара, ведь в детстве тот был его спасением? Десятилетиями Реми гордился, что бросил свои «детские забавы» и стал успешным бизнесменом. В первые годы их знакомства Кэти говорила, что хочет, чтобы он занимался только поэзией: мол, скоро она станет зарабатывать так хорошо, что хватит им обоим. Но эго не позволило принять ее предложение всерьез. Ему, эмигранту, важно было встать на ноги: будь он просто поэтом, он не смог бы смотреть Роуз в глаза, заявляя, что хочет жениться на ее дочери.

Все, что казалось неважным, пока они с Кэти сидели в его квартире с книжными шкафами от пола до потолка, — статус, деньги, одобрение окружающих — вдруг обретало огромную значимость, стоило ему открыть дверь и выйти на улицу. Там он сразу замечал пестрые торговые центры, предлагавшие приобрести американскую мечту; рекламные ролики, в которых утверждалось, что лучший способ заявить о вечной любви — купить самое броское обручальное кольцо с бриллиантом; новости, в которых репортеры взахлеб сообщали о буме на рынке недвижимости; и повсеместный стереотип — настоящий мужчина должен обеспечивать семью.

«Может, то же самое случилось с отцом?» — думал Реми, спускаясь к морю. Чем успешнее тот становился, тем важнее для него делался успех, и вскоре все, что вставало на пути его амбиций, включая собственного ребенка-инвалида, стало восприниматься как досадное препятствие. Что если, упаси Господь, ребенок Моназ родится инвалидом? Как отреагирует Реми?

Они с Кэти могли бы усыновить ребенка из Штатов, если бы хотели темнокожего малыша. Кэти предложила остановить выбор на Индии из благих побуждений: чтобы ребенок был похож на Реми. «Но если бы мы точно знали, что найдем белого ребенка в Америке, стали бы мы вообще связываться с Индией?»

Они с Кэти всегда гордились своими продвинутыми политическими взглядами: отправляли ежемесячные пожертвования в Центр по борьбе с дискриминацией, поддерживали разные прогрессивные инициативы. Почему же тогда не захотели усыновить чернокожего ребенка?

Реми знал ответ: в Америке тоже существовала кастовая система, и он успешно взошел на самый ее верх. Переехав в Штаты, он взял с собой привилегии, данные ему по рождении в Индии. Но в американской кастовой системе деление было еще более дробным. (Либералы этого не понимали, сваливая всех «цветных» в одну кучу. Пока Реми не переехал в Америку, он и представить себе не мог, что его однажды причислят к «азиатам».) Усыновив темнокожего ребенка, он окунулся бы в американский расовый котел, от которого все это время старался держаться подальше.

Последние отвратительные события в мире американской политики открыли ему глаза. Реми состоял в трех советах директоров, водил «Ауди», и под его начальством работали двенадцать белых американцев, но он все равно оставался эмигрантом. Из-за его светлой кожи его часто принимали за итальянца или грека, но все же… он не был белым.

Смуглый мужчина, белая жена с чернокожим ребенком: они бы привлекали внимание повсюду, даже незнакомцы в супермаркете смотрели бы на них и пытались разгадать загадку: как так получилось. Реми Вадия не хотел быть рекламой «Бенеттона» и —