Кайрос - Дженни Эрпенбек
Когда внутри раздается звонок, возвещающий начало второго действия, Катарина уже стоит на улице Унтер-ден-Линден, в мощном свете прожекторов, прямо напротив гигантской недостроенной трибуны, на которой и сейчас еще продолжается работа: устанавливают металлический каркас, воздвигают картонные стены, вешают над всем эмблему государства – молот, циркуль, венок из колосьев. Сооружение должно быть завершено к празднествам седьмого октября, остается всего три дня, вокруг бегают рабочие, таскают доски, стружечные плиты, инструменты, здесь что-то приколачивают, там что-то сверлят, стучат молотками по железу, перекликаются, параллельно проверяют работу микрофонов: раз, два, три, слышно? – вдруг из громкоговорителей раздается музыка, над ночной улицей разносятся боевые песни: «Скажи мне, кто ты, скажи мне, кто ты, скажи мне, куда ведет тебя твой путь?» Не обращая внимания на всю эту призрачную суету, бронзовый Старый Фриц, прусский король Фридрих Великий, невозмутимо восседая на своем бронзовом коне посреди фешенебельной улицы, скачет рысью на восток и все же не двигается с места. Катарина поворачивается к трибуне спиной, оставляя за собой и Оперный театр. Она хочет пройти по тихой улице, мимо собора Святой Ядвиги, в кафе «Аркада». Вокруг церкви толпятся молодые люди, в которых по их аноракам и скучающему, праздному виду нетрудно узнать агентов Штази. Тяжелая бронзовая дверь церкви распахивается, выходят люди, до Катарины доносятся звуки органа, может быть, там дают концерт? Недолго думая, она проскальзывает внутрь и замечает на обратной стороне двери записку: «Приходите на бдение в Гефсиманскую церковь, круглосуточно. Приносите с собой цветы и свечи». Внутри, за множеством людских голов, у самого алтаря она видит группу молодежи, музыка как раз стихает, какая-то женщина выходит вперед и произносит: «Я есмь семя, я жажду расти и жить». Затем выступает вперед молодой человек и произносит: «Я есмь семя, посеянное в тернии, и безнадежность грозит задушить меня». Затем снова подхватывает женщина: «Я сею надежду во тьме, ибо мы не зрим, что высеваем». Катарина уже понимает, что это не обычная церковная служба, а мероприятие оппозиционного движения, однако все происходящее почему-то напоминает ей пионерскую линейку с выносом знамени, когда ее школьной подруге Кристине было поручено выйти перед строем и прочесть стихотворение, рефрен которого звучал: «Я так юна, я жажду жить!» Здесь, в церкви, тоже устраивают некое театральное действо, здесь тоже собирают людей, которые что-то сами себе играют, чтобы вызвать некие чувства, долженствующие превратить их в общность. Двенадцати лет Катарина в течение двух месяцев по ночам в постели тайно читала «Отче наш», исполнившись сладостной надежды, что Бог существует. Однако этот бог не ответил ей ни разу, и она перестала молиться. Все мы рождаемся грешниками. Почему, собственно? Через христианство в мир пришло понятие вины, а через понятие вины и эта бесконечная, просто-таки «овечья жертвенность», как назвал ее однажды Ханс, которая превращает людей в общность. Ярость и гнев весьма удобно заменяются кротостью и всеобъемлющей любовью, а во времена более трудные – надменностью мученичества. Нет, этот театр Катарина сегодня тоже не выдержит и, с усилием толкая огромную, тяжелую дверь, призванную воплощать величие божества, но не величие человека, думает: если бы не существовало понятия вины, то нечего было бы прощать, и тогда можно было бы обойтись без всемилостивого Господа.
В «Аркаде» сидит Ханс с очками на носу, он курит и что-то заносит в записную книжку, с бокалом красного вина и пачкой «Дуэта» под боком. Опера что, была такая короткая? – спрашивает он и от души веселится, слушая, как Катарина описывает Бермудский треугольник оперы, политики и церкви, из которого только что спаслась. А Людвига ты в церкви не видела? Нет, отвечает Катарина. Людвиг крестился, рассказал Ханс Катарине три недели тому назад. Он обозвал это «комедией» и добавил: Он это делает, только чтобы меня позлить. Возражение Катарины, что он по крайней мере не сбежал на Запад, он комментировать не стал, но присовокупил только: Наконец-то у него появился непогрешимый отец. Да, говорит Ханс и тушит сигарету, Старому Фрицу на его кляче на все это, разумеется, плевать. Кстати, ты не обращала внимания, на кого из тех, кто изображен вокруг постамента, будут падать яблоки королевского коня? Само собой, на поэтов и философов. А потом Ханс с Катариной воображают: что, если бы в газете «Нойес Дойчланд», в рубрике «Меняю» или «Разное», появилось объявление: «Полцарства за коня»? И что в нынешних обстоятельствах оно скорее звучало бы: «Конь за полцарства». Не удивительно, говорит Ханс, что принадлежащая Шпрингеру пресса именно этим летом решила при упоминании «ГДР» отныне опускать кавычки. Дилетанты из Политбюро вне себя от радости, а ведь это означает только, что на ГДР Западу просто плевать с высокой колокольни. Расскажи мне лучше о Розе, просит он.
Неделю спустя Катарина сидит рядом с Розой на поле и срезает кочаны цветной капусты. Хорошо, что на уборке урожая они все снова оказались вместе, как и на вводном курсе. Катарина, Роза, а еще Ута, которая хочет стать дизайнером, и Роберт, скульптор. Вообще-то совершенный абсурд, говорит Роберт, что мы тут срезаем кочаны, а в Берлине и в других местах арестовывают людей. Раз! – и очередная капустная голова приземляется на конвейер. После событий седьмого и восьмого октября доцент, читающий лекции по политэкономии, упомянул на занятии протесты и заговорил о «контрреволюции», и тогда Катарина и еще восемь-девять человек встали прямо на лекции и вышли из аудитории. Их имена наверняка записали. Целых полчаса у нее стоял ком в горле, так умилило ее собственное возмущение. Раз! – и еще одну голову долой. Неужели любому героизму свойственно тщеславие? И только если за него действительно приходится платить смертью или суровой карой, он лишен тщеславия? Раз! – и еще одну голову долой. Неужели Зоя Космодемьянская была тщеславной? Или Юлиус Фучик: «Жили мы для радости, за радость шли в бой, за нее умираем. Пусть поэтому печаль никогда не будет связана с нашим именем»[56]. Нет, тщеславна только она. Головы одна за другой едут по конвейеру, установленному на поле, в направлении грузовика. Кто подобным образом может взвинтить себя до экзальтации, до буйства чувств, на уровне эмоций не вызывает доверия, сказал ей недавно Ханс на кассете.
Вечером студенты Высшей школы искусств сидят в общежитии вместе со студентами актерского училища,
