Кайрос - Дженни Эрпенбек
Она хочет жить, скользя по поверхности, жить быстро, до тех пор, пока не начнется настоящая жизнь. А пока быстро оставлять позади отпущенное ей время. Но до каких пор это будет продолжаться? До каких-нибудь. Жаль, собственно, отпущенного ей времени. «Так проходили мои годы,/ Данные мне на земле»[55]. Ей вспоминается сосед за стеной, который спился и умер. Полицейские, с удостоверением личности покойного в руках, едва убедили ее его опознать, так он посинел. А на пальце ноги у него висела бирка с номером. Так вот для чего существуют пальцы на ногах?
С твоей стороны это всё были бурные, шумные и пустые эмоции, вроде шипучего порошка: что во Франкфурте, что со мной. А причина каждый раз заключалась не в природе романа, а в твоей собственной природе. Чтобы сильно тебя взволновать, требовалась атмосфера авантюры, тайны, конспирации. Вначале обстоятельства нашей связи отвечали твоим желаниям, но, как только наметилась перспектива совместной жизни, ты воспользовалась своим личным пространством, чтобы найти утраченную остроту в другом месте. Кто подобным образом может взвинтить себя до экзальтации, до буйства чувств, на уровне эмоций не вызывает доверия. Ты бездумно разбрасывалась компрометирующими записками, но это вовсе не свидетельствует о том, что ты, как ты утверждала, хотела быть честной, а только о том, что ты, как в сентиментальном телеспектакле, задумала катастрофу.
Что выяснилось за последние полгода? Иногда она бывала с Хансом так же счастлива, как в самом начале. Может быть, даже еще счастливее, но иначе. В корне иначе. Например, однажды, когда они с Хансом, держась за руки, прошли по площади Академии. Или когда она стала первым человеком на свете, которому он прочел новую главу своего романа. Или недавно, когда они представили себе, как Гленн Гульд во время исполнения Третьего фортепианного концерта Бетховена сморкается левой рукой, продолжая играть только правой. Ханс бежит от меня, от моего с ним счастья?
Все, что можно назвать душой, ты начиная с сентября отдавала Франкфурту.
Но если твой тамошний святой действительно был столь невинен, столь скромен, столь трогательно добр, как ты утверждаешь, неужели у него не должно было быть хоть какого-то чувства такта? Если все так, как ты это излагаешь, мнимая скромность оборачивается позой и в своем тщеславии отдает какой-то отсталой провинцией. То, что ты могла на такое польститься, могла так унизиться, могла так опуститься, решающим образом умалило твою ценность в моих глазах.
Сибиллу недавно арестовали, только потому, что она пристегнула велосипед к перилам у церкви. Она собиралась даже не на встречу оппозиционеров, которая в этой церкви проходила, а просто к тете, жившей напротив. Целую ночь ее продержали в участке. Не разрешили позвонить родителям. Заставили раздеться донага и наклониться, раздвинув ноги, вероятно, сказала она, стражи порядка хотели убедиться, что она не прячет в заднице пулемет.
А я превратился в побочный предмет увлечения. Но я на это не согласен. Ты хотела удержать меня при себе, но и от своего Аполлона отказываться не собиралась. Выходит, от идеальной любви остался только идеальный обман. Тот мир, в котором ты будешь настоящей, еще нельзя распознать.
Два дня тому назад Ханс подписал резолюцию. Резолюцию совсем юную, всего-то нескольких дней от роду, сочиненную рок-музыкантами и работниками театра, то есть, подписав ее, он и сам помолодел, сказала она, когда они оба сидели за чаем, и, словно сговорившись, они улыбнулись ее шутке: если бы только было так просто перемещаться назад во времени. «Правду надо обнародовать. Наша работа неразрывно связана с этой страной. Мы не позволим разрушить нашу страну», гласит резолюция. А затем говорилось: «Нужны реформы, которые не отменят социализм, а сделают его дальнейшее существование возможным». За чаем она также пересказала ему слух, вот уже несколько дней циркулировавший у нее в школе: пограничный пункт на Инвалиденштрассе в предстоящий День республики, 7 октября, когда в Берлин приедет Горбачев, якобы возьмут штурмом. Проблема заключается в том, сказал Ханс, что наше общество лишено всякого воодушевления и пыла. Потом она долила ему чаю, а он, как всегда, положил ей в чашку сахара: сначала одну полную ложку без верха, а потом еще половинку. Положи мне просто одну чайную ложечку с горкой, предложила она, но он не изменил своей привычке, которой привержен вот уже три года, ложку без верха, а потом еще половинку, а потом сказал: Горку во второй заход.
Слово «любовь» всегда было для тебя выхолощенным, пустым, вроде шоколадного Деда Мороза в фольге. Раскаяние делает тебе честь, но, по-моему, оно не совсем уместно. Как можно раскаиваться в собственной природе?
Недавно она сидела с Хансом в его рабочем кабинете; пока он печатал, она перелистывала «Откровения Иоанна» с иллюстрациями Макса Бекмана. «Се, грядет с облаками, и узрит Его всякое око и те, которые пронзили Его, и возрыдают пред Ним все племена земные. Ей, аминь. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который был и есть и грядет, Вседержитель». Один ее однокурсник задумал следующим летом поставить на Соборной площади Мейсена Апокалипсис и спросил, не хочет ли она создать костюмы для инсценировки. «Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег, и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих. Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей». Костюм для Вседержителя, совершенно неразрешимая задача. Она сразу же согласилась. «И из уст Его выходил острый с обеих сторон меч».
Сколько ликов у такого полугодия? Сколько голосов?
Пускай ты обманула меня. Но еще хуже, что ты обманула самое себя. Задай себе вопрос почему. Всякому, кто склонен предаваться подобному самообману, я могу дать только один совет: руки прочь от искусства.
II/21
«Я не виновен!» Не эта ли фраза, пропетая тенором, выгнала ее из оперного театра? Или вид публики, как обычно, хорошо одетой и надушенной, сидящей в красных бархатных креслах, а во время антракта неспешно прогуливающейся по фойе, а потом снова усаживающейся в красные бархатные кресла, как всегда, испокон веков, на всех постановках, которые когда-либо давались, даются и будут даваться в театрах, духи и разговоры вполголоса в антракте, хрустальные люстры, бокал шампанского, перечитываемая программка, а потом опять в зал,
