Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
– Екатерина, а можно лавочки достать? – Мой любимец, Васенька – оторва с кудрями, как у Яна, веснушками, как у Антошки, и не закрывающимся ртом, окропляющим своими вопросами всё на свете.
– Я уже тысячу раз отвечала тебе… – Собираюсь ответить в тысячу первый и вдруг запинаюсь. А на самом деле, почему нельзя? Из-за нашей взрослой лени? Из-за того, что мне сложно сделать несколько лишних движений? Не тонну же весят они, лавочки эти.
– А знаешь что? – Я сглатываю, чувствуя приятное волнение. Прилетит мне, наверняка прилетит, да и чёрт бы с ними! – Поможешь? Мне кажется, сегодня отличный день, чтобы посидеть на лавочках, как думаешь?
Васенька вскакивает, хохочет, как совсем маленький, и вместе со мной бросается опускать на пол лавочки. У соседних столов некоторые дежурные замирают, неодобрительно глядя на нас и громче необходимого перешёптываясь. Ой, да насрать!
Наверное, если бы у меня было время на раздумье, я бы отказалась. Вряд ли прямо со скандалом и выяснением отношений, но выдумала бы какой-нибудь повод, чтобы эти билеты не покупать, чтобы как минимум немножко это отсрочить, осмыслить всё произошедшее. Но времени не было. Он попросил у меня паспорт с утра как ни в чём не бывало, как будто мы каждый день летаем по заграницам и каждую ночь… Какими словами мне назвать то, что случилось прошлой ночью? И как продолжать верить теперь?
Васенька с до смешного довольным видом ставит перед моим местом на столе вазочку с цветочками, улыбается, словно сам её только что нагончарил.
Стащил с учительского стола – это нехорошо, но он так улыбается, так доволен собой и мной, с моим внезапным бунтом, что я, сделав выразительные брови, притворяюсь, что не догадалась, где он свой подарок достал.
Просто мне бы немножко времени, мне бы посмотреть, принюхаться к тому, как всё будет теперь. Мы всё выяснили, всё прояснили, сочувствие вытеснило злость. Но что-то ещё осталось.
Или, наоборот, что-то исчезло бесследно?
Мы планировали эту поездку несколько месяцев – почему теперь я так громко сомневаюсь? Он всё объяснил, всё сошлось, но швы – швы, шестнадцать и ещё один – остались видны. Действительно ли это – всё?
Сотрудницей загса торжественно распахивая дверь, в столовой появляется классная с детьми – не моя, с не моими. Слышу «ах», прокатившееся по прилежным, за ручку, парам, вижу прожигающий взгляд училки. Выдерживаю его: я, кажется, уже что угодно выдержу. Что же я сделала такого кошмарного? Табуреточки поставила детям?
Первоклашки, оцепив свой стол и вцепившись в котлеты, не отводят взгляда от нас с Васенькой. Он, расставив последние чашки, пристраивается у моего плеча верным оруженосцем, переполняемый восторгом и гордостью.
– Нам влетит? – спрашивает он с тихим восхищением.
– Не волнуйся. Это моя ответственность. – Удивляюсь тому, как по-хорошему взросло это звучит.
С грохотом приближающегося поезда несётся по трубе школьного коридора следующая партия детей. Васенька встречает их, чуть ли не подняв знамёна.
С тем же восторженным шёпотом детей и мрачным презрением взрослой они проходят мимо, за соседний стол. Их классная выдвигает свой учительский стул, точно застолбила себе и без того неопровержимое место, и возвращается, подходит, удушающе выдохнув, наклоняется ко мне:
– Зачем ты сняла лавочки?
– Чтобы детям было удобно поесть. Вам снять?
Её брови подлетают почти до перемигивающихся гудящих ламп, и, скрипнув каблуками, она отворачивается к своим, сразу же на кого-то огрызаясь.
Первые стайки старшеклассников облепляют дверной проход, строго охраняемый дежурной как-то там Алексеевной.
Я ощупываю себя изнутри, пытаясь понять, чего не хватает. Ян всё ещё самый удивительный человек из всех, кого я знаю, тут и обсуждать нечего. Я всё ещё не могу представить себе такой умопомрачительно близости и взаимопонимания с кем-то ещё, не могу вообразить жизни, кроме этой. Но чего-то недостаёт, что-то теряется, как сон, отыгравший и сбегающий под утро, забирающий с собой суть, оставляя только послевкусие.
Лучше бы мне об этом больше не думать. Решение принято – и слава богу, что мне не пришлось его принимать: билеты куплены.
Но я чувствую, как медленно, тяжёлым неповоротливым маятником раскачивается сомнение. Первая капелька недоверия оказалась страшным ядом, стремительно расползающимся по всему моему организму. Всё больше и больше становится вопросов, всё ярче темнеют дыры в сюжете, которые мне не удаётся заполнить. Наведение фокуса: стоит тебе разглядеть на небе одну звёздочку, как становятся заметны ещё и ещё.
С восторженными воплями врываются мои дети: отчасти – радуясь моему, раньше положенного, появлению; отчасти – нельзя это отрицать – котлетам; но преимущественно, разумеется, – лавочкам.
Боже, какая мелочь, какая несусветная чушь – просто жёсткие табуретки, которые наконец-то можно использовать по назначению! И столько шума, столько осуждающих взглядов и восторженных воплей?
Это действительно то, что я хотела нести детям?
– Здравствуй, Катя, – ледяным тоном здоровается Оксана Алексеевна. – Ты рано сегодня.
– Соскучилась по ребятам. – Чушь, конечно. Дети у нас классные, но не настолько, чтобы я скучала по ним, я, наоборот, не знаю, как дотянуть ещё месяц до лета. До чего не похожа настоящая школьная – бумажная, сопливая, орущая – жизнь на картинки с подписью «учитель». Сколько же швов – швов, швов, швов – у неё на изнанке, таких, как вот эти идиотские лавочки, как учительская курилка в запретном для детей туалете на первом этаже, таких, как эти кроваво-красные рты пожилых учительниц, раскрывающиеся в слюнявом оре по поводу и без!
Сколько лет пройдёт, прежде чем я такой стану?
Не такая ли уже, с самого начала, если весь год, школьный, восьмимесячный, недоношенный, сижу себе преспокойно на своём учительском стуле, пока цветы жизни, незрелые её бутоны, едят стоя?
Назойливыми мухами, не отмахнуться, вертятся вокруг, заходя то с одной, то с другой стороны, – мысли: это не всё, это не всё, это совсем не всё.
Большая часть началки уже поела, разбежалась, сопливо хлюпая, по классам, и дежурная учительница на входе пускает старших. Внимательными ловкими ищейками они прочёсывают ряды, собирая оставшиеся котлеты, недоеденные началкой. В основном целые, конечно, но бывает, я видела, и несильно надкусанные. Их, в отличие от младших, бесплатно не кормят. Таков порядок.
Щуплый мальчик в спортивном костюме – сразу после физры примчал, не успев переодеться, стеснительно указывает глазами на мою нетронутую порцию. Киваю и отворачиваюсь. Хочу уйти, немедленно убежать отсюда куда-нибудь подальше.
Но мне надо поставить обратно лавочки.
В детстве мама учила меня делать секретики – яркие фантики
