Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
– Пойдём. – Он заходит в комнату с не откупоренной бутылкой вина в руке.
Мы долго смотрим друг на друга, будто впервые видим, будто прожили вместе целую жизнь, будто есть только сейчас.
– Говори. – Впервые я веду, и мы оба знаем это, и оба чувствуем себя в этом неуютно. Но мне некуда отступать, позади уже ничего нет, всё разбилось, растаяло, потерялось в тумане.
– Пойдём на улицу. Поговорим.
С тем же темпом и с той же дрожью, вместо сборов навсегда я собираюсь на сейчас – доставая толстовку потеплей из уже утрамбованного рюкзака. Мы молчим, накапливая, набирая слова, как дождевую воду.
Ночь заползает за подвороты джинсов, прижимается к щиколоткам через тонкие носочки – надо было надевать сапоги, рано ещё для кроссовок. Дни уже притворяются маем, но ночь ещё апрельская, застрявшая между зимой и летом.
Детская площадка затаилась и щурится от света тусклых фонарей, приглядывающих за забытыми в песочнице игрушками: грабельки, ведёрки, совочки – маленькие пластмассовые пародии тех предметов, для которых уже нет места в жизни городских детей.
Мне кажется, что в моей жизни места вообще уже не осталось, она переполнилась, выкипела, теперь только запекшуюся ржавую пену отскребать с плиты.
Притворяется детской хлопушкой, открываясь, бутылка, исчезает в кармане куртки предусмотрительно появившийся штопор.
Я не хочу пить, я уже пьяна, но отчего-то ясно, что в этот разговор, на исповедь, нельзя без причастия.
Вино кислое и злое, с первого глотка добирающееся до рёбер, радостно пляшущее под ними оттого, что я сегодня толком и не ела.
Неужели у меня появился шанс стать той девочкой, которая, стрессуя, голодает, а не, наоборот, съедает всё на своём пути?
Вспоминаю про свой нос и глубже кутаюсь в капюшон.
Что он скажет сейчас? «Как ты поняла?», «Кто тебе сказал?», «Я давно хотел признаться», «Я сам не знаю, как так вышло»? Или, может, «Всё правда, кроме имени», «Надя тоже не в себе», «Это меня усыновили», «Я агент под прикрытием»?
Может, он вообще психопат, в вине яд, в кармане рядом со штопором нож, а в канаве за гаражами мои бренные останки – будут?
Ян жадно пьёт из горла, по-детски вытирает рот рукой.
– Не думай, что всё понимаешь.
Уж чего я не думаю, так вот этого.
– Я сейчас расскажу тебе всё. – Декорации за пределами детской площадки падают, оставляя нас на тускло освещённой сцене. – Но один раз. Больше мы никогда не будем этого касаться, не будем упоминать Кирилла и всё, что с этим связано, ясно?
Он теребит металлическую цепочку качелей, смотрит на меня. Только сейчас я замечаю, что он почему-то в шляпе. Моё молчание он, видимо, считает согласием, не видя мой, хочется думать, что всё ещё вызывающий, взгляд сквозь лежащую на мне тень от горки. От его носа, несмотря на поля шляпы, протянулась по лицу длинная глубокая тень, над которой – не вижу, но знаю наизусть – мой, его, Воландемортов маленький шрамик.
– Я не врал тебе.
Кто-то развязывает бантик на моей смирительной рубашке, запуская наконец воздух. Я так и знала, что не врал, не мог врать, сейчас он всё объяснит и мы пойдём домой! Почистим зубы, ляжем спать, купим завтра билеты, пойдём на работу, будем жить дальше, как будто ничего не произошло.
– Всё это уже очень давно действительно часть моей жизни. Я и сам забываю, что его на самом деле нет.
Смирительную рубашку снова затягивают – просто хотели перевязать потуже. Я фокусируюсь на бледно-жёлтом блике фонаря, отражающемся в тёмной гладкости бутылки у него в руках.
– Когда я лежал в больнице… Это же длилось целую вечность. Целую бесконечную вечность. – Он отпускает наконец качели, оставляя их докачивать оставшийся заряд, и по-птичьи садится на заборчик рядом со мной. – И бесконечная вереница людей. Каждую неделю новый сосед по палате, а иногда и через день. Я в какой-то момент даже имена уже перестал запоминать. А кто бы знал, какая текучка у медицинских кадров!
Он странно, чересчур громко смеётся, быстро отпивает из бутылки. Передаёт мне.
Я целую холодное гладкое горлышко и вспоминаю про ещё один поцелуй, про который предпочла забыть. Выходит, у меня даже не одна тайна, а целых две.
Это было после какой-то нестерпимо шумной вечеринки, не в его стиле – с бегающими лазерами, прыгающими зайчиками диско-шара. Меня вымыло толпой к бару, где из жалости, пожертвовав чьим-то коктейлем, бармен налил мне не предусмотренный для холостого употребления апельсиновый сок. А Ян танцевал с какой-то очередной жертвой, которую потом, как водится, отбил от стаи и увёл куда потише, чтобы музыка не заглушала восторженные вздохи. Вернулся пьяный, злой и с чужим шарфом, с которым на следующий день мы играли в Айседору Дункан, проверяя, действительно ли он может намотаться на колесо[14].
А ночью он поцеловал меня. Повернулся, приподнялся на локте и поцеловал. Несколько секунд – три, четыре, не больше, хотя тогда показалось, что время остановилось, сломалось. Это было удивительно хорошо, самый восхитительный, долгожданный мой поцелуй, – это и был мой подарок на Новый год, моё сокровище. Хотя сейчас я не могу вспомнить того чувства, помню только сухие губы, похмельное дыхание, зажмурившуюся от ужаса темноту.
– Только один мальчик задержался надолго. Семьдесят один день. Он в первый же день сказал, что будет считать, и булавкой выцарапывал засечки на кровати, так чтоб на ощупь можно было пересчитать.
Что теперь будет? Куда приведёт нас этот разговор? Внутри горячо и вибрирующе, я чувствую страх, отчаяние, ужас, безысходность, а ещё чувствую, что это – лучшая часть моей жизни. Та, что останется самыми яркими красками, самыми звонкими колокольчиками среди ровного тумана действительно взрослой жизни. Цветные бусы Эммы Марковны, хранящие, кроме воображаемых покемонов, свои тайны, невероятные воспоминания о времени, когда её локоны были ярко-рыжими сами по себе, без суетливой, раз в три недели, как штык, парикмахерши Любочки.
Ян закашливается, снова отпивает крупными шумными глотками.
– Наверное, в конечном счёте этот семьдесят один день я скорее назвал бы хорошим временем моей жизни, чем плохим. И уж конечно, лучшим за тот год. Забавно, но я сейчас даже не смогу описать, каким этот парень был и почему оказался таким важным человеком для меня… Наверное, это был мой первый и единственный друг.
Я возмущаюсь внутренне, но как-то без вдохновения, машинально «Эй, а я?», но то ли очевидно, что он имел в виду «на тот момент», то ли ясно, что я, разумеется,
