Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
– Подними.
Я поднимаю.
– Застегни.
Я бережно окружаю тяжёлым серебряным украшением шею со свисающей, будто плавящейся кожей, но всё ещё гордо вытянутую. Можно было бы считать её просто старой хамкой, но она так естественна и прекрасна в этой своей царственности, что остаётся только любоваться и подавать, что просит. Неудивительно, что не только украшения, но и мужчины с украшениями падали и падают до сих пор к её ногам.
– Откуда у вас оно? – спрашиваю про колье, по-старому красивое, ажурное, усыпанное чуть потускневшими камушками.
Вопрос глупый, у неё полно украшений, судьбы которых никогда меня не интересовали, но мне хочется ещё немножко побыть здесь с ней, в этом зачарованном шатре, в этой дефицитной близости, поговорить, хоть о чём-нибудь: я всё ещё здесь как бы живу, но встречи наши столь же формальны, сколь редки и коротки.
– С хуякиной горы, – с наигранным раздражением, словно отвечает ребёнку, в двадцатый раз спросившему, скоро ли приедем.
Справедливо, впрочем: я и есть ребёнок, приставший с глупым вопросом.
– Один дирижёр подарил, – добавляет она, чуть подумав.
– Хороший человек? – Я вживаюсь в роль вопрошающего малыша.
И вдруг, зацепившись за эту профессиональную классификацию, поражаюсь: очевидно! Как я могла раньше не замечать, до чего похожи они с Лесей? Не внешне, нет, но вот этим внутренним стержнем, не зависящим от обстоятельств достоинством, безупречным стилем, даже вот их разными, но одинаковыми матерными прибаутками! Думать о Лесе нежно и больно, как о детской кукле, забытой под яблоней на даче на весь бесконечный несезон.
Эмма Марковна, ощупывая непослушными руками занявшее своё место колье, поворачивается ко мне и с ухмылкой спрашивает:
– А ты у него ошиваешься, потому что он хороший человек?
Растерянно опускаю глаза: сама напросилась – до этого нам удавалось так долго и так невинно делать вид, будто ничего необычного не происходит и я живу себе здесь, с ней, как и задумывалось.
– Полагаю, что есть причины поинтересней, – говорит она всё тем же смеющимся тоном.
Разглядываю узоры украшения, теперь уже лежащего у неё на груди прямо передо мной. Запястьем она касается моего подбородка, поднимая мою голову, чтобы я смотрела ей в глаза. Мы оказываемся одинакового роста. Такая мягкая у неё кожа для такой выдержки. Как давно я касалась её в последний раз?
– Никогда не суди и не ищи обоснований для любви. Особенно для чужой. Если бы её можно было так просто разложить на правила, любовь потеряла бы половину прелести.
Всё так же тыльной стороной чуть дрожащей руки она проводит вверх по моей щеке, до виска, перебирает пряди моих волос. Я сглатываю, готовясь заполучить порцию бранных афоризмов в свой адрес, но всё-таки спрашиваю:
– Многих вы любили?
Она смотрит на меня, словно запоминая детали моего лица, ощупывая на память для посмертной – чьей? – маски. Отворачивается к трюмо.
– В каком-то смысле да. Каждый из них что-то дал мне, каждого, действительно каждого, я рада буду встретить через пару лет на том свете.
Вижу её отражение в зеркалах трельяжа – ряженое триединство: отец, сын, святой дух – отец давно умер, сын почти никогда не появляется, ничего святого у неё и подавно не было. Она замечает мой взгляд:
– Ну что ты смотришь щенячьими глазами, дура, тебе квартира достанется!
Я смеюсь, бабушка улыбается и продолжает:
– В том смысле, о котором ты, девочка, спрашиваешь, – нет, не многих. Наверное, только однажды.
Я вижу в её взгляде через зеркало что-то новое, робкое, неуверенное. Сомнение? Тоска? Какая-то личная боль, о которой никто уже не узнает? Она говорит задумчиво, не глядя перебирая перстни в шкатулке, глухо позвякивающие морской галькой. Я жду от неё что-то вроде: «Они тоже тебе достанутся», – перстни то есть, но слышу совсем другое:
– Настоящая любовь делает тебя сильнее и уверенней. Она даёт тебе чувство безопасности и спокойствия.
Отчего-то пересыхает в горле и намокает в глазах.
Я нахожу взглядом кисточки-танцовщицы на шторах – они всё ещё здесь, готовые пуститься в пляс, стоит только их тронуть. Глубоко вдыхаю сладкий, тяжёлый запах духов. Хочется спросить ещё что-то важное, но, словно сообщая об окончании урока, раздаётся звонок в дверь: кто-то пришёл.
– Притащил наконец свои седые мудя! – Эмма Марковна неожиданно начинает суетиться, милая школьница, пожилая принцесса, движения её уже обретают игривость, почти граничащую с комичной, и для меня остаётся только небрежное «брысь».
В комнате, называющейся моей, я пишу сообщение, которое давно уже нужно было отправить: «Вофиля, кузёля, басуня». Тайный сигнал: имена выдуманных персонажей из наших детских игр, ставших потом секретным паролем – просьбой о прощении и поддержке, о близости.
Она отвечает сразу, точно ждала: «У меня собран целый чемодан вещей, посмотришь?»
Как будто и не нужно было никаких извинений, как будто наш диалог и не прекращался.
Я всё ещё отрицаю, но чувствую движение тектонических плит, меняющих всю мою внутреннюю географию. Говорят, кости болят, когда ребёнок растёт. Очень надеюсь, что душа у меня болит, потому что я тоже расту.
Остро хочется поговорить с кем-нибудь взрослым, – бабушкин каторжный кашель добавляет уточнение: кому до меня есть дело.
Небо трещит и ломается, крошится с сочным хрустом, прокатываясь по горбушке Земли и, ухнув вдалеке, снова встаёт на место. В моей старой комнате перед окном верхушка клёна, зелёными флагами сигнализирующая мне о приближении лета, и жёлтыми, затем красными – о наступающей осени. А здесь, в кухне, из окна видно весь двор и много неба, раскрашенного сейчас кривыми линиями молний.
Краска на раме облупилась. Витя давно хочет поставить пластиковые стеклопакеты, но уже лет пять никак не решится: собирает мнения, изучает информацию, сравнивает цены. Он так принимает все важные решения – у нас есть отдельная папка с подшивками про компьютер, стиральную машину, септик на даче и прочее барахло, устаревающее быстрее, чем он решает.
Я отколупываю эту краску, вполоборота к маме: не хочется поворачиваться спиной к окну. Кажется, что если успеть глазом сфотографировать молнию – со вспышкой, – то гром будет добрее, мягче, вообще всё будет хорошо.
Мама сидит на стуле, вся съёжившись, уменьшившись. Если бы кто-то не побоявшийся погоды – и высоты – заглянул бы сейчас снаружи к нам в окно, то мог бы подумать, что это я – мама, а она – школьница, которая получила
