Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

не зеленые, а серые, но необыкновенно глубокого и теплого серого цвета, как шерсть у кошки или как пепел, когда он еще не остыл.

– Ситец, да, – сказала она. – Я люблю ситцы. Откуда ты знаешь? Обычно мужчины не обращают внимания на такие вещи…

Я расстегнул две пуговицы на халате, ты сбросила шаль плечом, тогда я опустил глаза и увидел на смугловатой коже груди, поднимавшейся мне навстречу, белые тонкие продольные шрамы, и я тихонько провел по одному из них пальцем до кромки материи.

– Что это? – спросил я шепотом.

– У меня был рак груди, когда я родила Антона, – тоже шепотом сказала она, – мне резали, было очень больно, потом все прошло. Это бывает часто. Ты раньше ни у кого не видел такого?

– Кажется, видел, – сказал я. – Но я тогда забыл спросить.

– Значит, те прошлые женщины были тебе неинтересны?

– Да, неинтересны, – сказал я, и отныне и навеки это стало так.

Антон спал наверху, и ему снилось сначала все серое и промозглое, но он был жираф, большой-пребольшой жираф, такой великий, что его шея протыкала облака насквозь. Вот облака, облака, облака, все какое-то серое, мерзкое, мокрое, и видно только под самым носом, и вдруг – солнце! И он счастливо смеялся там, наверху, жадно выставив зубы вперед, и его мама рвала финишную ленточку грудью.

Надо было, однако, уже уходить, потому что они еще могли сообразить и подстроить какую-нибудь гадость в аэропорту. Я уже оделся. Я сказал:

– Я знаю, что я сделаю, только вам с Антошкой надо на время уехать к дедушке в Израиль. Я дам денег, у меня есть.

– Что же ты сделаешь? – спросила она, кутая плечи в шаль.

– Я расскажу отцу про Брюхова и про Ирину Ивановну, – сказал я. – Я думаю, этого будет достаточно, им всем станет не до того. Пусть себе жрут друг друга. Я – не их, и моя мама всегда это понимала.

– Ты не сделаешь этого, потому что это подло.

– У меня просто нет выхода, – сказал я. – Одно предательство тянет за собой другое, если уж мы вступили на этот путь. Не предать невозможно, потому что всякий выбор уже есть предательство чего-то одного.

– Если ты сделаешь это, я расскажу об этом Антону года через два, когда он уже станет достаточно большой.

– Если я не сделаю этого, ты ему ничего не расскажешь: через два года ты будешь в тюрьме, а он будет у Брюхова. Все, мне пора в аэропорт.

– Ты думаешь, я с тобой одним тут спала? – сказала Кипнис. – Не ты первый, не ты и последний, они даже иногда оставляют какие-то деньги, надо же как-то жить. Думаешь, Антошка не понимает? Но ты ему очень понравился в отличие от всех остальных, вот в чем дело. И я даже не знаю, как теперь быть. Он-то у меня с разбором, не то что я сама.

– Помой мне голову, – сказал я.

– Тебе же надо идти… Нет, ты шутишь?

– Окропиши меня иссопом, и очищуся, омыешь мя, и паче снега убелюся.

– Что это? О чем это ты?

Это просто пятидесятый псалом Давида, ангел мой. Его читают в церкви перед покаянием. Не отверни лица твоего от меня грешного, аминь.

Я надел плащ, поцеловал ее на прощанье в губы и вышел.

Ничего особенного, я пешком спустился до площади, где какой-то водитель кемарил в такси, растолкал его, и он подвез меня к аэропорту. Я попросил его остановиться метров за двести и за кустами стал подходить осторожно к зданию. Черной машины нигде не было видно, но они могли приехать и на другой. В половине седьмого было еще темно, и пассажиры, если они вообще собирались лететь этим рейсом, либо сидели внутри, либо еще допивали свой чай в городе. Я вытащил пистолет из кармана, протер его полой плаща и, поколебавшись, кинул под кусты. Теперь мне надо было пересечь площадь и войти в здание, где на входе стояла подкова и сидели скучающие милиционеры. Они чуть запоздали, выскочив из машины мне наперерез, я на бегу сунул руку в карман, и они чуть притормозили сбоку, не понимая, есть у меня там пистолет или нет. Я успел войти в здание аэропорта и поставил сумку на движущуюся ленту. Я был уже перед самой подковой, а они почему-то замешкались, и я понял, что они не выложили что-то свое из карманов и теперь им придется возвращаться. Один из них – тот, который был рассудительный, – вынул что-то из кармана и передал второму, а сам пошел за мной. Но я видел это уже от стойки регистрации. Времени для принятия решений у них было слишком мало – я видел, что он следует за мной к дверям выхода на посадку, отставая на десяток шагов. Если бы это был тот, второй, он бы, наверное, не выдержал и бросился на меня, но этот-то был рассудительный, и на фиг ему было рисковать с совершенно непонятным результатом: не вся же милиция в аэропорту была у Рюхи в кармане, а его не знала и вовсе. Ну и что ты мне сделаешь? – я уже показал паспорт на выходе и снимал ботинки, чтобы идти через еще одну подкову в синих бахилах. Он звонил кому-то, проводив меня глазами. И я еще успел выпить в буфете два по сто коньяку за победу над злом, за то, что добро всегда побеждает зло, только нельзя сомневаться в этом.

Вот так, уважаемая почти что Ирина Ивановна, сейчас посмотрим, чем это все кончится. Самолет уже коснулся колесами земли, и как только он, притормозив, свернул на боковую полосу, сразу и зазвонил телефон у меня в кармане. Номера в этом телефоне еще не опознавались, но его-то номер я помнил, как и код города. Я сказал:

– С добрым утром, Рюха! Как там погода в городе детства, я надеюсь, еще не похолодало?

– Как же ты удрал-то? – спросил он, и я понял, что Люся вовремя ушла курить в другой номер.

– А я теперь умею летать, – сказал я.

– Ну ничего, тебя там уже встречают. Даже если ты сейчас позвонишь отцу, ты же не расскажешь ему всего по телефону. А тебя никто не будет убивать, просто ты посидишь в подвале недельку-другую, пока он соберет деньги, чтобы отдать их одному человеку, не мне…

И он повесил трубку.

Самолет остановился, я закрыл глаза и ждал, пока подъедет трап. Как только он двинулся за окном, я заорал бортпроводнице, стоявшей прямо перед нами:

– Коньяку! Принесите мне сейчас же коньяку, а то