Музей неудач - Трити Умригар
— Моназ, — сказал он, — в последние дни в моей жизни кое-что случилось. Это все изменило. Изменило меня. Я… я понял, как опасны семейные тайны. Тайны и ложь могут уничтожить всё.
Он заметил, что Ширин встрепенулась, но ничего не сказала. Ее глаза вспыхнули, но лицо оставалось непроницаемым. От страха у него взмокли ладони.
— Моназ, — заговорил он снова, — я не смогу взять тебя в Америку, если твои родители не узнают об этой ситуации. Я не согласен в этом участвовать. Я просто не могу. Это… это будет похоже на похищение. Они имеют право знать, что у них есть внук.
Моназ вскрикнула. Ее глаза наполнились слезами.
— Дядя Реми, — сказала она, — вы не понимаете, о чем просите! Мой отец будет в шоке. А потом придет в ярость. Вы его не знаете.
Реми тяжко вздохнул и повернулся за поддержкой к матери.
— Что скажешь, мама? — спросил он.
— Скажу, что ты ошибаешься, — ответила Ширин. — Ты не можешь навязать девочке свою волю.
Реми заколебался. Хотел было отступить, забрать обратно свое требование. Но потом вспомнил, что́ отняло у него молчание Ширин.
— Мне жаль, — сказал он. — Знаю, я прошу о многом. Но по-другому я не смогу. Не смогу начать новую жизнь с сыном, зная, что сам факт его существования окутан тайной и стыдом. Я… это мое условие для твоей поездки в Америку, Моназ.
— Да он меня убьет, — прошептала Моназ.
Реми пристально на нее посмотрел.
— То есть как? Буквально?
— Что? Нет. Отец меня пальцем не тронет. — Она была на грани слез. — Он просто перестанет со мной разговаривать, дядя Реми.
— Реми, не теряй голову, — сказала Ширин.
Он не обратил внимания на мать и продолжил разговор с Моназ.
— Ты этого не знаешь. Не знаешь, как они отреагируют. Но если ты не скажешь родителям, ты у них кое-что отнимешь. Неужели не понимаешь? Ты заберешь у них шанс сделать свой выбор. Расширить собственные ограниченные убеждения. — Все это время в его голове крутилась мысль: «Если бы отец рассказал мне, что сделал, я мог бы сам решить, прощать его или нет».
Моназ покачала головой.
— Из ваших уст это звучит просто и красиво, дядя Реми, — горько произнесла она, — и, может, в Америке это и сработает. Но вы не знаете Индию. Вы слишком долго тут не жили.
— Мы же не собираемся менять планы, — напомнил он. — Я просто считаю, что у родителей есть право знать о существовании твоего сына. Ты молода. Это слишком ужасная тайна, чтобы хранить ее всю жизнь.
— А что сказала Кэти? Она тоже считает, что это хорошая идея? — спросила Ширин.
— Она не знает, — устало ответил Реми. Он вдруг почувствовал себя несчастным. А что, если Кэти будет против?
— Ты бы с ней поговорил, — сказала Ширин, — прежде чем эта чокри[116] вытворит какую-нибудь глупость.
Моназ встала.
— А если я не сделаю, как вы говорите, что тогда? Вы откажетесь от усыновления?
Реми подошел к ней и положил руку ей на плечо.
— Моназ, — произнес он, — я делаю это не потому, что я плохой человек. Просто я искренне считаю, что так правильно. Для всех нас. И ради твоего блага.
— Но вы не знаете всего, дядя Реми. — Моназ поцеловала Ширин в щеку, встала и повесила рюкзак на плечо. — Прощайте, бабуля, — сказала она и ушла.
Что это было? Неужели Моназ покинула их жизнь навсегда? Ему хотелось броситься за ней и попросить ее объясниться.
— Бедная девочка, — сказала Ширин.
Реми повернулся к матери.
— Думаешь, я обла… все испортил? Тебе разве не кажется, что лучше, чтобы бабушка и дедушка этого ребенка были в курсе?
Ширин долго на него смотрела.
— Не знаю, — наконец произнесла она. — Я устала, и я уже старая. Все почему-то думают, что люди с возрастом становятся мудрее. Но на самом деле происходит обратное. Все усложняется. — Она обессиленно потерла лицо, и у Реми защемило сердце. — Спроси Кэти, узнай, что она скажет.
Вечером он позвонил Кэти, и та новостям не обрадовалась.
— Реми, ты спятил? Ты сам мне сто раз говорил, что индийцы очень консервативны! Ты мыслишь как американец. А ты не думал, что отец может ее убить? Об убийствах чести пишут постоянно.
— Кэти, он ее не убьет. — разозлился Реми. — Он… он же парс, Господи. Мы не такие… ну, ты знаешь. Он образованный человек.
— Ладно, ладно. Но даже если он не убьет ее, а отречется. Такой риск есть, правда? И это случится по твоей вине, потому что у тебя, видишь ли, такие ценности. Это… да это же почти культурная апроприация.
— Господи, Кэт, — раздраженно ответил Реми. — Как это может быть культурной апроприацией? Я сам индиец, если ты не заметила.
— Неужели? Ты родился в Индии, это правда. Но у тебя американский менталитет, Реми. Твои родители — люди западного склада. А ее — нет.
— Знаю. И если она планирует рожать в Индии, будет большой скандал. Но неужели ты не понимаешь? Если мы увезем ее в Америку, мы дадим ее родителям повод остаться в стороне. Они всё равно узнают, но смогут умыть руки.
— Ты заставляешь Моназ делать то, чего она не хочет. Кто дал тебе это право?
В тот момент он понял, как должен поступить.
— Верно подмечено, — сказал он. — Я не могу решать за нее. Но я знаю, как это исправить.
— Я понимала, что будет сложно, — продолжала Кэти. — Но и представить не могла, что поднимется такая суета. Помнишь, как мы радовались, когда Джанго позвонил и рассказал про Моназ? А теперь… я даже не знаю, хочу ли всего этого. Слишком много препятствий.
— Кэт, — сказал Реми, — ты должна мне верить, хорошо? Я знаю, что делать.
— И что же? — В ее голосе слышалась настороженность.
— Есть простое и изящное решение. Я должен сказать правду.
Глава тридцать восьмая
Реми предупредил Ширин, что вечером пригласит на ужин близких друзей. Та, кажется, огорчилась, но ничего не сказала. Он видел, как она борется с собой, знал, что ей не хочется им ни с кем делиться, но понимал, что, возможно, еще не скоро увидится с друзьями.
Гульназ с Хуссейном пришли в восемь, следом — Первез и Рошан. Реми как раз их знакомил, когда явились Моназ и Шеназ. Последняя принесла большое блюдо своих фирменных куриных котлет.
— Где Джанго? — спросил Реми.
— Ищет парковку. — Шеназ улыбнулась. — Велел передать тебе, чтобы налил ему
