Цельсиус - Андрей Гуртовенко
– Мам, мне не нужны твои извинения. Я жду от тебя правды. Правды про папу. Я хочу знать, почему я нигде не могу найти актера по фамилии Борген.
На секунду мне показалось, что она сейчас встанет и уйдет. И поняла, что я совсем не готова к такому развитию событий. Все-таки мне не следовало перегибать палку.
Наверное, она бы и в самом деле ушла. Если бы не пощечина. Если бы она не чувствовала вину за то, что ударила меня. Думаю, только это ее остановило.
– Жаннуль, ты напрасно ищешь во всем этом злой умысел, – сказала мама, как-то странно улыбнувшись. – Поверь мне, его здесь нет. Я просто щадила тебя, только и всего.
– Щадила?
– Да, представь себе, щадила. Ты хочешь знать правду про своего отца? Да ради бога.
И мама назвала фамилию: Крылов. Юрий Крылов.
А затем начала говорить. Рассказывать, обстоятельно и подробно. Каждой фразой загоняя в меня мои же каблуки-стилеты. Все глубже, глубже и глубже.
О некоторых эпизодах этой истории я уже имела какое-то представление. Догадывалась. Но большую часть того, о чем рассказала мне мама, слышала впервые.
Мама с папой никогда не состояли в официальном браке. Они часто ссорились, несколько раз сходились и расходились. И когда родилась я, они были в очередной размолвке. Так что информация об отце в моем свидетельстве о рождении записана со слов мамы. Имя-отчество действительно были его, а фамилию мама указала свою – Борген. Чтобы не навредить мне. Чтобы из документов не было видно, что я родилась в неполной семье. После моего рождения ничего не изменилось. Они время от времени съезжались, иногда даже надолго, на несколько месяцев. Но затем неизменно все разваливалось. И в конце концов, когда мне было пять лет, они с папой разошлись окончательно. Он уехал в Москву, его взяли в один из московских театров. И больше мама его никогда не видела.
– Вот, собственно, и все, – сказала мама. – Теперь ты знаешь, кто твой отец. Я не хотела тебе говорить, но ты настояла. Так что не обессудь.
– Почему же не хотела-то, мам? Я все равно не понимаю.
– Потому что мне не хотелось тебя расстраивать, Жаннуль. Потому что твой отец умер несколько лет назад – вот почему.
Мое платье почернело. Покрылось траурными лентами. Корона с грохотом упала под ноги. С треском надломились каблуки-стилеты, а окружающий мир пошел рябью. Стал мутным и запотевшим – проступившие на глазах слезы в одно мгновение размыли границы предметов.
Я начала плакать сразу, как добралась до машины. На людях я еще как-то держалась. Правда, совсем недолго. Почти сразу после известия о смерти отца я поднялась из-за стола и ушла. Не уверена даже, что попрощалась с мамой.
В машине я достала телефон. Набрала в поисковике фамилию папы. И сквозь слезы, сквозь потекшую тушь, сквозь отказывающее служить зрение все всматривалась и всматривалась в появившиеся на экране фотографии. Фотографии совершенно незнакомого мне человека. Чужого. Постаревшего. Какого-то выцветшего. С седой бородой и с густыми бровями, тоже седыми. Не имеющего ничего общего с папой. С тем папой, которого я помнила.
Наконец слезы отступили. Оставили после себя соль на распухших губах. И еще осознание. Простое и неожиданно очевидное. С самого начала очевидное. Мой папа умер. Но не сегодня, нет. Не в день, когда я об этом узнала. Намного раньше. Еще двадцать три года назад. Когда он бросил нас и уехал в Москву.
Мама оказалась права. Лучше бы я не знала.
Он
Жанну приняли на курсы при Академии художеств. Ни она, ни я этого не ожидали, и это не было простой фигурой речи – мы в самом деле были готовы к отказу и обсуждали возможные альтернативы. Но рисунки Жанны с асимметричной точкой настолько понравились комиссии, что для Жанны было сделано исключение – она была зачислена на основании одних только работ по композиции, хотя по правилам необходимо было представить также рисунок головы, пейзаж и натюрморт.
Торжественное объявление себя начинающим художником, своеобразный каминг-аут Жанны по отношению к архитектуре и дизайну интерьеров был прекрасным поводом для нашей с ней трехдневной инспекции пабов и ночных клубов. К тому же городские улицы все еще были пропитаны тоскливой моросью преждевременно состарившегося лета. Ну или чересчур размечтавшейся осени – результат от замены одной сомнительной метафоры на другую никогда не меняется. Впрочем, радость Жанны от зачисления на курсы – читай: от первого серьезного признания на новом для нее поприще – сама по себе была настолько дистиллированной и крепкой, что не нуждалась ни в каких алкогольных аргументах. Чего нельзя было сказать про меня – выпивка давала мне возможность расслабиться и на какое-то время отвлечься от своих ноющих суставов и приступов слабости.
На третий день отмечания я решил сделать паузу и перешел на минеральную воду и свежевыжатые соки, что возымело неожиданный эффект – от Жанны вновь начало веять холодом. Невероятно, но это было так – как завороженный я сидел напротив нее и всем телом ощущал позабытое уже онемение, мурашки на коже и покалывание морозных иголок в кончиках пальцев. Опять заныли суставы и шея, опять накатила слабость – выходит, я напрасно винил в своем недомогании сценарно-телевизионные потуги последних недель: это Жанна, это она продолжала вымораживать меня, пусть и намного медленней и незаметнее, чем до поездки на Мальту. Это настолько меня потрясло, что я не обратил внимания на странное поведение Жанны в тот день в ресторане – после того как мы расплатились, Жанна сказала, что отойдет на пару минут в туалет, поцелуем купировав мой вопрос, для чего ей понадобился плащ в уборной.
– Закрой, пожалуйста, дверь, – сказала мне Жанна, когда мы вернулись домой.
Я повернулся к двери, на мгновение потеряв ее из виду, дважды щелкнул запорный механизм массивного замка, упруго и надежно. У меня за спиной послышалось шуршание, что-то мягко упало на пол, я обернулся и застыл с открытым ртом: плащ Жанны, наглухо – до самой шеи – застегнутый на ней всю дорогу от ресторана, лежал теперь у ее ног, измято и ненужно, словно использованный серебристо-стального цвета парашют.
И все.
Помимо туфель на Жанне не было ровным счетом ничего.
Дыхание оборвало как от сильного, а главное, совершенно неожиданного удара в солнечное сплетение, в глазах сначала потемнело, но почти
