Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

— Хорошее сравнение. Считай, так оно и есть. Да, в оценке Ленина современниками и последующими поколениями будут самые разные краски. Он настолько сложная личность, что кто-то его будет обожествлять, а кто-то покушаться на его памятники. Но останется незыблемым главное: его важная роль в коренном преобразовании мира…

Глава 68

Станислав Данилович шёл по улице вслед за двумя парнями, даже не подозревая, что разговор шёл о нём. То, как они открыто спорили, не глядя по сторонам, отражало их искреннюю озабоченность и горячее стремление каждого доказать убеждённость в своей правоте.

Шабуневскому показались голоса знакомыми, когда он подошёл ближе, то понял, что это те самые, кто оказался с ним в составе делегации на встрече со Стрекопытовым.

— Ты политически неграмотный элемент, не понимаешь, что буржуй и дворянин — одно и тоже, — говорил Дмитрий Ергунёв.

— Пусть так, но буржуи тоже бывают разные, — попробовал урезонить друга Жора Нисский.

— Ага, разные: есть «белые», а есть «красные», — ехидно сказал Митя и откровенно засмеялся.

Даже в его ироничных интонациях чувствовалось, что для парнишки революция и советская власть не игрушки, а то, во что он верит.

— Ну да, ты прав! Есть «белые» — «контра», а есть «красные», которые за пролетариат.

— И Шабуневский, значит, «красный» буржуй?

— Не буржуй, а дворянин.

— Ну и в чём тут разница?

— А давайте я вам объясню, — Шабуневский счёл невозможным просто идти дальше и слушать спор этих юношей, с одним из которых у него на днях состоялся очень важный разговор.

— Станислав Данилович! Здравствуйте! — обрадовался Жора.

Митя что-то невнятное буркнул, хотел было сказать другу дежурное «будь здоров!» и рвануть к дому. Но тут услышал:

— Моя жена, Ксения, напекла пирожков с картошкой, мой дом в двух шагах отсюда, идёмте, она будет рада гостям.

— Вот ещё! — буркнул Дмитрий — и у него тут же засосало под ложечкой. А Жора, сияя в предвкушении сытных пирожков, стал уговаривать:

— Митя, ты чего?

Отведя друга чуть в сторону, прошептал ему: «Боишься, что пирожки изменят твои взгляды? Давай поговорим с ним, просто поговорим». И уже подойдя к Шабуневскому, спросил:

— А мы не помешаем?

— Помешать можем только мы сами себе. Но мы же умные люди. И делать этого не будем. Так ведь?

Жена архитектора оказалась очень гостеприимной, их дочь — очень воспитанной, а пирожки — очень вкусными. Митя и Жора старались сдерживать себя, но вскоре блюдо оказалось пустым. А тут ещё подали чай с ежевичным вареньем!

— Ягоды мы с дочкой в лесу собирали. Угощайтесь. Правда, сахару маловато положено, но долго уваривалось. Ну как?

Даже Митя после всех этих угощений решил, что разговоры надо… хотя бы перенести на следующий раз. Станислав Данилович сам возобновил тему:

— По переписи населения 1897 года в России количество потомственных дворян составляло один миллион двести двадцать тысяч человек. Накануне войны с Германией дворяне в России составляли около полутора процентов от всего населения империи.

— Всего? — удивлённо присвистнул Жора.

— Уверяю вас, цифра совсем немалая: почти два миллиона человек.

— Ну сейчас-то совсем иная цифирь будет, — не унял своих революционных настроений Митя, — многие дворяне драпанули за кордон.

Жора толкнул его в бок, но поздно: это ж Ергунёв! С ним никто не сладит в части политических амбиций!

— А чего Вы с семьёй не уехали? — продолжил упрямый Митя, посмотрев Шабуневскому прямо в глаза.

— В народе считают, будто чуть ли не всё дворянство после революции покинуло страну. Это не так. Трудно точно установить, но вроде бы одна треть по-прежнему здесь, в России.

— И что же они делают, когда в России правят большевики? — не унимался Митя.

— По-разному сложились их судьбы. Если дворяне не были замечены в антисоветской деятельности, то их как-то пристроили. Владеющий одиннадцатью языками Николай Владимирович Голицын до революции занимал должность директора Главного архива в Санкт-Петербурге, сейчас работает учёным-архивистом. Его сын Кирилл стал художником, оформляет музеи, выставки.

Шабуневский преднамеренно скрыл и совсем иные примеры. Дворянам, которые не могли устроиться на работу в учреждения новой власти и, соответственно, были лишены служебного пайка, приходилось распродавать личное имущество, уцелевшее после экспроприаций. Дворянам, что после революции остались в своих усадьбах, советские власти отводили небольшие участки земли, но при условии её самостоятельной обработки. Мало приспособленные для такой жизни, они первое время обменивали свои книги и вещи на картошку и хлеб.

В разговор вдруг вступила и Ксения, видя, что супруг не осмеливается произнести те факты, которые могут возыметь более сильное воздействие на разгорячённые юные умы:

— Дмитрий, Георгий, а вы не хотите взглянуть на это с иной точки зрения? Довольно много дворян участвовало в революции. Сейчас они в числе тех, кто возглавляет руководство страной.

— Ну и кто же? — задиристо спросил Митя.

— Начнём хотя бы с того, что главный революционер — дворянин.

«Это кто ж такой?» — Митя терялся в догадках, но не знал, кто же имеется в виду. Шабуневские переглянулись, иронично улыбнулись, а Ксения произнесла:

— Владимир Ильич Ульянов.

— Ленин, что ли? — неуверенно произнёс Жора.

— Ты чё, с ума сошёл! — накинулся на него Митя.

— Да, он дворянин, — сказал Шабуневский чётко и сухо.

Предположения, что это шутка, не возникли ни в одной вихрастой голове.

— Его мать потомственной дворянкой стала в 1859 году, отец получил такую привилегию в 1877-м, — уточнила Ксения.

Куда девалась дерзость Ергунёва, которую он выплёскивал своими репликами? «Ёжик», как его называла Мария, спрятал свои иголки и опустил голову. А Жора вытаращил глаза и смотрел на Шабуневского так, будто перед ним появился один из учеников Иисуса Христа.

Проповедником Шабуневского назвать никак нельзя было, хоть он носил бородку и усы. Но говорил он тихо и скромно, не по-ораторски. Может, поэтому его рассудительные речи не хотелось оспаривать. Не прислушаться нельзя было.

— К вашему сведению, из польских дворян и главный чекист — Феликс Дзержинский, — добавил Станислав Данилович. — Надо сказать, как и подобает представителям благородного сословия, Железный Феликс (ведь такое у него появилось прозвище) проявлял великодушие.

— В Гражданскую войну он спас беременную жену белого генерала Слащёва и переправил её через линию фронта к мужу, — привела Ксения пример.

— Бравые вы ребята, — мягкими интонациями Шабуневский продолжил разговор, — вам же знакомы такие имена, как Крупская, Луначарский, Чичерин? Они тоже из дворян.

— Примеров ещё много можно привести, надо ли? — улыбаясь, спросила Ксения.

Ошеломлённые юноши обескураженно замотали головами, а Ксения попыталась смягчить состояние их настроения:

— Иван Тургенев, был такой замечательный писатель, так вот