Свет любви и веры - Коллектив авторов
– А что случилось, няня? Что случилось?
– Что случилось?
Говорите, господин, говорите! Плакать к чему?
Спи, Хелия!
Только сон вновь соединит тебя с тем, что ушло: со мной, с потерянными добрыми мечтами. Меня больше нет; меня нет, и я никогда не вернусь и не украшу твою ночь улыбкой – этой дверцей в лазурный и живой мир любви; меня нет, и я не расскажу тебе, о чем болтают воробьи в померанцевых деревьях, почему сверчки поют сами себе и какая весть призывает собак из ночных глубин.
Дым измучил твои глаза.
Картежники сидят вокруг тяжелого деревянного стола; они упрямые сторонники повторения проблем. Ты знаешь, что таков давний обычай маленьких городков: городков, где нет ни единого опрятного кафе, где базары пахнут селедкой, луком и чесноком; и влажными глинобитными стенами, незнакомыми с солнцем. Дождь превратил землю в жидкую глину. Мама говорит: ты посмотри! Опять ты весь промок, и одежда в глине.
– Мама! Я никак не могу не запачкаться глиной. Мальчишки кидают камни в глину рядом с человеком.
Потом я говорю тебе, что я сам это делал, и ты смеешься. Белуджи сидят вокруг костра из полусгоревших пней и думают о своих дальних странствиях – о реке, что ушла из прежнего русла и бурлит там, где раньше не было воды. Города, Хелия, например, этот самый город, он украсился унылым кладбищем без деревьев. Звук ветра под западным его мостом, плач детей, чьи матери сидят за тяжелым деревянным столом, пытаясь облегчить себе неизбывную тоску чужбины; и лай собак, что колышет черные стены ночи, и постоянный грохот фабрики, очищающей хлопок, и песни, что, подобно солдатской форме, дают каждому городу цвет, похожий на все цвета сразу. Стук дятлов, которые целый день долбят дыры в груди деревьев; и все оттенки цвета: в одеждах и кучах зерна, в распускающихся цветках хлопка и в отяжелевших от плодов померанцевых деревьях, в глиняной черепице, в небе и в море, – все оттенки говорят о вечной повторяемости. Взгляды людей здесь следят за каждым посторонним с удивлением и жалостью; злые взгляды нищих уличных мальчишек на детей торговцев и зажиточных крестьян; и взгляды укутанных туркменских девушек, которыми они сквозь щели в головных накидках смотрят на горделивых городских женщин, на их личики прелестного цвета. Все эти оттенки, все эти взгляды и все эти звуки… Отец! Я снова хочу вернуться город, который люблю. Речь уже не идет о Хелии… Нет, Хелия! Для них азартная игра лучше всего. Они бодрствуют до утра, они идут всё по тому же кругу, и им делается всё тоскливее. Проиграли все.
Спи, Хелия! Довольно! Мы прошли длинный путь. Разве какой-нибудь дождь смоет всю пыль до конца? Двадцать лет прошло с того дня, как я увидел мой город по-новому и запомнил увиденное.
– Хелия! Давай погуляем по городу?
– Нет, папа будет ругаться.
– Хелия! Они думают, что мы в саду. Пойдем на базар купим кислых гранатов. Быстро вернемся. Потом мы пошли в город. Тебе было семь, а мне десять. Хотя я точно не помню.
– Господин, дайте нам два кислых граната!
– А сколько у вас денег?
– А? У нас денег нет. Но нам нужны совсем кислые.
Сторож узнал тебя.
– Ага… Я знаю, чья она дочка… А вот ты?
– Я? Нет, нет, мой папа хлопкороб.
Мужчина дает нам кислые гранаты.
Сторож смеется. У него не хватает одного переднего зуба, а другой зуб – в золотой коронке. Помнишь это, Хелия? Мы сильно хохотали. Он не мог понять, над чем, но притворился, что думает, будто мы смеемся без причины, и также – беспричинно – присоединился к смеху.
Шире всего ворота для веселья мы открываем детям.
Мы смеялись над прыжками молодой саранчи. – Знаешь, Хелия? Отец так ненавидит эту саранчу. – Он прошел мимо, а угол большого пакета был надорван, и оттуда фасоль сыпалась на землю. А тот заснул за прилавком, и беспризорный мальчишка из ящика хапнул подсолнечных семечек и был таков.
– Я сказал садовнику, чтобы он следил за тем цветком подсолнуха. Наш желтый цветок принесет соленые плоды.
Мы смеялись над той женщиной – такой толстой, что с трудом дышала, а лоб был усыпан каплями пота.
Над пареньком в совсем новенькой одежде, пуговицы которой он постоянно застегивал и расстегивал, а один карман его брюк был вывернут наружу.
Над шестью звездами, что упали с неба на плечи мужчины и сверкали.
Над сапогами, глазами и серьезным лицом туркмена, который стоял с лошадью на тротуаре.
…Мы переглядывались и хохотали. Он не мог понять, что тут было смешного, и он никогда не узнает. Как некий человек поливал сад своего одиннадцатилетнего одиночества, и, однако, где вы были?
– На базаре.
– На базаре?
– Ага. Мы покупали гранаты, незрелые гранаты.
– Без разрешения? Сами? И с вами никого не было?
– Не было. Мы знаем дорогу, а этот господин просто хотел нас проводить до сада. – Сторож поздоровался. – Твой отец ругался, а мы плакали.
Помнишь, Хелия, горький вкус этих гранатов?
Волки на берегу реки пламенели в свете фонаря.
Боишься ли ты голоса чужбины, крика власти и цвета смерти?
Хелия! Научись, для того чтобы любить каждое дыхание жизни, любить каждое дуновение смерти.
И для того, чтобы создать какую-то новую вещь, разрушить старую вещь.
И для того, чтобы полюбить любовь, полюбить смерть.
– Я боюсь. Они такие голодные.
– Но у хижины крепкая дверь. Они не сломают ее.
– Здесь нельзя жить. Здесь никто не выдерживает: всё время рыба, и море, и хищные чайки. Чайхана так далеко, что мне не добраться. Нас могут найти.
Хелия, наше возвращение было концом всего. Бегство и свобода возможны, но возвратившихся в плен не прощают. Я настаивал, что возвращаться нельзя.
– Не будем возвращаться. Они очень злы.
Однако ты плакала. Ты плачешь. Уже ночь, а ты всё плачешь. Но слезы никогда не были лекарством от боли. Неужели ты меня не любишь?
– Почему? Но возвращение не убьет любовь. Они понимают, что для совсем отдельной жизни нет возможности.
Увы, Хелия, ты не знала, что возможность берет свое всегда и всюду. Объективная возможность – это повелитель войска столь могучего и уверенного в победе, что оно шлемом своим считает всё небо. Каждый побежденный думает об объективных возможностях и проклинает их, а каждый победитель восхваляет в душе их бесхитростную простоту. Неизведанные возможности открываются на любой дороге и, как шальные пчелы, находят приют на никому не известных цветках. Ворота возможностей почти что не
