Нелепая история - Луис Ландеро
И все же, как было сказано, в то время я практически не понимал жившей во мне магической силы. И прибегал к ней не только в крайних случаях, вроде тех, что с учителем и девочкой по имени Алисия, но и по мелочам, порой совершенно нелепым. Стоило какому-нибудь незнакомцу вызвать во мне раздражение или приступ внезапной слепой ненависти, и на меня тут же накатывала удушающая волна и захлестывала с ног до головы. Я погружался в мистически-возбужденное состояние и выливал на этого человека всю свою накопленную за годы обид ярость. После чего обязательно что-то случалось, пусть порой и весьма незначительное: объект моей нелюбви спотыкался, падал, врезался в другого прохожего, рассыпал по земле мелочь, один раз у какой-то женщины даже порвались и разлетелись по асфальту жемчужные бусы. Перед такими людьми сами собой захлопывались двери, у них падали и разбивались очки. Иногда происходило что-то совсем мелкое, например, развязывались шнурки… Но явления этой силы, повторюсь, были непредсказуемы. Она приходила, когда это было угодно ей, а не мне. Ее невозможно продемонстрировать по заказу, о чем просили меня доктор Гомес и другие любопытные, утверждавшие, как, наверное, подумали и некоторые читатели, что речь идет о простых совпадениях, которые я приписывал действию сверхъестественной силы. Но я знаю, о чем говорю, и, рассказывая, еще больше убеждаюсь в своей правоте. Шли годы, и мой таинственный дар, точно по волшебству, начал терять силу. Я уже не мог обращаться к нему столь же непосредственно, как в детстве. Он уснул и спал, пока однажды не проснулся и не явил себя во всем своем могуществе. Но об этом в свое время.
7
Пожалуй, пора рассказать о Пепите. Поведать, как мы познакомились и почему эта девушка вскружила мне голову. Ведь моя история именно о том, что любовь разрушила мое спокойное и размеренное существование, перевернула вверх дном карточный домик моей жизни и разметала его, оставив одни ошметки и обрывки. Пепита — сердце этой истории, а все остальные — не более чем массовка, второстепенные персонажи, которых можно выкинуть из книги, практически не навредив ей. Иными словами, Пепита — это сочная вырезка, а остальные — жалкие обрезки.
Так вот, поговорим о Пепите. На момент нашего знакомства, случившегося десять лет назад, я уже давно встречался с Мерче и еще дальше с Наталией, моей обожаемой Наталией. Две женщины, с которыми я поддерживал продолжительные отношения. Наша любовь не была бурной, она монотонно скользила по рельсам привычки и конформизма. И здесь, пожалуй, следует заметить, что, когда я впервые, еще мальчишкой, увидел в кино постельную сцену, она показалась мне грязной и нелепой. Как и во всех постельных сценах, в ней присутствовали два голых тела, сплетшихся между собой не столько в наслаждении, сколько в отчаянной борьбе, словно они пытались сплавиться воедино… «Чего, интересно, они хотят? К чему так стремятся и не могут найти?» — задался я вопросом и так и не нашел на него ответа. Слушая болеро или любую другую песню о любви (все они примерно об одном и том же), читая стихи о влюбленных, я представлял себе любовников не молодыми, а уже в годах или вовсе старенькими и дряхлыми, наслаждаясь нелепостью их стенаний и мечтаний о вечной любви. Порой, когда я видел влюбленных в кино или в реальной жизни, у меня возникало подозрение, что за невинной маской обожания и очарованности, за романтическими и игривыми улыбками и взглядами, за изысканными ухаживаниями скрываются банальное предложение и обещание гениталий, и ничего более. Все, что они делали, служило одной цели: дерзкая улыбка, покачивающиеся бедра, утомленное выражение лица, вздохи и слегка опущенные ресницы у женщин, немногословность, галантность, выспренные речи и многозначительный взгляд у мужчин, пытающихся выглядеть цинично или блистать юмором. А в глазах у всех тем временем раскачивается из стороны в сторону красный эрегированный член. Такой представлялась мне любовь. Но впоследствии (хотя в глубине души я думал по-прежнему) Мерче и Наталия открыли для меня другой тип отношений, спокойный и реалистичный, чистый настолько, насколько любовь в принципе может быть чистой, и я не желал и не просил для себя ничего другого. Заканчивая, скажу только, что в голых женщинах нет ничего особенного. И я знаю, о чем говорю.
Так обстояли дела. И вдруг на меня обрушилась другая любовь: сумасшедшая, возвышенная, жестокая, ранящая, абсолютная, внезапная, деспотичная — добавьте к этому сколько угодно прилагательных такого же толка, — любовь, которая возносит тебя на небеса и низвергает в ад, вознаграждает и наказывает, ласкает и сжигает дотла. И любовь эта перевернула мою жизнь, сделала своим рабом и свела с ума, исказив до неузнаваемости мою натуру. Повторю: исказив до неузнаваемости мою натуру. Произошло настоящее превращение, как у Франца Кафки, о котором речь пойдет далее.
Такую любовь я знал из стихов и песен и, как уже было сказано, считал ее не более чем романтической чушью, пустой болтовней, словесной музыкой, пока не познакомился с ней по-настоящему и не убедился на собственном опыте, что она действительно существует. И приходит, подобно несчастьям, неожиданно. При первом знакомстве с Пепитой — так звали мою возлюбленную, по крайней мере, этим именем называл ее я — меня посетило новое, неведомое мне чувство. Не буду и пытаться описать его словами, потому что не знаю, как это сделать. Чувства не поддаются дрессировке словами, сколь бы богатым ни был словарный запас, не желают ограничиваться концепциями и подчиняться философским измышлениям. Мне кажется, что только поэты да музыканты способны хоть как-то объяснить эту духовную катастрофу. Что же до меня, то достаточно будет упомянуть, что внезапно жизнь без Пепиты утратила для меня всякий смысл.
Нечто похожее я испытывал по отношению к некоторым своим врагам. Я имею в виду острую потребность быть рядом и даже своеобразную невозможность обходиться без них. Однако с Пепитой все обстояло иначе: жажду ненависти можно удовлетворить или хотя бы приглушить с помощью мести или презрения, в любви нет другого средства, кроме как завоевать объект
