Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи
– О’кей, значит, выкладываем ролик, – сказал мужчина.
– Хм-м, – сказала женщина.
– Что «хм-м», Рена?
– Господи, без имен! И вообще, я думаю, надо выждать. Чтобы поднялось больше шума.
– Клип поднимет шум, Олигофрена.
– Не называй меня так.
– Олигофрена. Олигофрена.
– Он тебя услышит.
– Олигофрена, он заснул.
– Давай попытаемся вести себя как взрослые люди, ладно?
– Тогда ты можешь для начала выложить в сеть ролик, как мы договаривались.
– Хм-м, – снова сказала она. – Думаю, Бог скажет нам, когда это сделать.
– Что за херня, товарищ? – спросил мужчина. – Ты что, завидуешь?
– Конечно, нет.
– Типа, как когда мама разрешила мне водить «хонду»?
– Да насрать мне на эту «хонду» тогда было, а сейчас тем более.
– А в дневнике ты совсем другое написала.
– Мудак.
– Куда это ты собралась?
– В душ. Вроде как на это твоего разрешения не требуется.
– Оставь мне телефон.
– Конечно. Маску надень.
– На фига?
– Мне надо принести сюда птицу. Я же не смогу принимать душ в маске, так?
Олигофрена отнесла меня в комнату, поставила клетку на стол и ушла в ванную. Мужчина лежал на лососевой кровати и тыкал пальцем в трубку.
– Эй, – крикнул он, – эй, телефон заблокирован. Какой код?
– Извини, мне тебя не слышно.
Дверь в ванную захлопнулась.
– Сука, – сказал мужчина, еще немного потыкал в телефон и уронил его на кровать. Почесывая шею под маской, принялся переключать работавший без звука телевизор, пока не остановился на канале, где голой мертвой женщине разрезают живот по всей длине, а потом зашивают его обратно. Тогда мужчина включил громкость.
Другая женщина, живая и одетая, сказала:
– Могу сообщить вам, детектив, что у нее было примерно восемь недель беременности.
Мужчина из детективного сериала Роба, с пистолетом на боку, склонился к телу:
– Обратил внимание на эти отметины, Трент? Такие же, как у нашей Джейн Доу.
– Типичные раны, полученные при самозащите, детектив, – сказала одетая женщина.
– При всем уважении, доктор, – сказал мужчина с пистолетом, – в этом убийстве нет ничего типичного.
– Ее брат был в отчаянии. Вы же видели, как он плакал на опознании.
– Крокодильи слезы, – сказал мужчина с пистолетом. – Вы научитесь их узнавать, Трент.
– Хвать-похвать, – сказал я.
Когда началась реклама, мужчина встал с кровати и пролистал содержимое пластиковой папки на холодильнике. Схватил заблокированный телефон, отбросил и взял на прикроватном столике другой, большой.
– Это Брайан Холмс, номер тридцать три, – сказал он. – Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису?
Потом он повесил трубку. А потом до него дошло. Не про крылышки. Про имя.
– Блин, – пробормотал он, поглядывая на меня. – Блин, блин, блин, блин, блин. – В два шага он оказался возле моей клетки и сказал: – Это просто псевдоним, а не мое настоящее имя. Дошло? Дошло?
Я принялся чистить хвост.
– Мы ей ничего не скажем, хорошо?
Пронырливый проныра.
Струйка пота вытекла из-под его маски и скрылась под футболкой. Я все так же охорашивал хвост.
– Хочешь еще кешью? А? Вкусных кешью?
– Ты, значит, сменил пластинку? – сказала Олигофрена.
– Э-э, да, – сказал Брайан Холмс. – Он, ну, такой славный, правда? – Он просунул палец в клетку и погладил меня. – Такой хороший, хороший мальчик.
Мне хотелось посмотреть, как мужчина с пистолетом возьмет преступника – схватит на благотворительном ужине, загонит в угол на заброшенной фабрике («держи руки так, чтобы я видел, козел!»), – но Олигофрена отнесла меня в ванную, выключила свет и закрыла дверь. В черной черноте я представил, как исчезает моя клетка, исчезают жердочка и колокольчик, при каждом движении ударявший меня по голове, дешевая ветчина, которая пахнет мылом, люди, притворяющиеся сороками. Я думал о Женщине-Солнце, возвращающейся своим подземным путем к востоку, ее факел из коры потух, и сороки, настоящие сороки, ждут ее, чтобы поприветствовать, когда она вновь зажжет пламя и начнется рассвет. Я был в своей комнате, в собственной кровати, я запихивал внутренности обратно в своего медведя, и его сердце застучало снова. Я дремал под пухлым солнцем-луной-звездами-облаками, колесо обозрения пело свою песню разбитого стекла, оно крутилось и крутилось, голова, голова, голова, голова, нет головы, и Глаз смотрел на меня, даже в темноте улавливая, когда я вздрагивал или потягивался. Прямо за стеной спали Роб и Марни, и, если пробраться по коридору к ним в комнату и вскочить на кровать, они откатятся друг от друга, освобождая мне теплое место посерединке.
Меня разбудил электрический свет, яркий, как в полдень, и зажужжавшая вентиляция. Я прищурился, моргнул, а потом увидел Олигофрену, бледную, в пижаме, которая приковыляла к унитазу. Растрепанные светло-каштановые волосы, высокий лоб, острый маленький подбородок. И никакой маски. Она села, на миг вперилась в незнакомый пол, оглядела незнакомые стены. Наткнулась взглядом на клетку. Заметила внутри клетки меня.
– У уток пенисы в форме штопора, – сказал я.
Она открыла рот, снова закрыла.
– Ты что, завидуешь? – сказал я.
– Тама, пташечка, – поспешно зашептала она, спуская воду в унитазе и намывая руки одним из крошечных кусочков мыла, – этого не было, окей? Ты никогда меня не видел.
– Ты никогда меня не видел, – сказал я.
– Ладно, ладно, – зашептала она, – это будет наш маленький секрет, хорошо? Чисто между нами и Богом. Ты хороший мальчик. Хороший мальчик.
И она выключила свет.
Утром – наверное, это было утро – пришел Брайан Холмс и открыл дверцу клетки, чтобы поставить на поддон немного сырого фарша. Ягнятина. Приличного качества. Он принялся чистить зубы прямо в маске, хлюп-хлюп-хлюп-хлюп. Потом вдохнул, посмотрел на меня, поколебался, закатал резиновый край маски выше рта и снова стал чистить зубы. Его лицо не было ни человечьим, ни птичьим.
– Что ты говоришь? – крикнул он, вытер губы, вернул на место маску и вышел из ванной.
– Ужасно волнуемся… отсутствует уже двадцать четыре часа… совсем на него не похоже… вознаграждение за его благополучное возвращение…
– Сколько?
– Десять тысяч долларов.
– Ого! Они и правда хотят его найти.
– Это мелочь по сравнению с тем, как они на нем наживаются.
– Хорошо, значит, сейчас мы выложим ролик.
– Нет, пусть они еще потомятся. Пусть думают, что он мертв.
– Сколько еще ты собираешься откладывать? Тебе это нравится, да? Наслаждаешься своей мелкой властью?
