Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров

И уже Маревину, совсем другим тоном:

- Я вас, Андрей Петрович, предупредил, дальше думайте сами...

О чем это он?

Маревин не понимает.

А полковник Беляш еле заметно кивает:

- Все, вы свободны. Идите. Но имейте в виду: наш разговор еще не окончен...

Он приходит в себя только на улице.

Кто-то берет его под руку.

Это - Леонид, физик, встрепанный, губы его беззвучно шевелятся.

Слова доходят не сразу:

- ...связался с Госкомитетом по Аномалии... Самоуправство... Срывается важный эксперимент...

Маревин со всхлипом втягивает в себя воздух.

Покалывает в онемевших легких. Целую вечность, пока спускался по лестнице, он не дышал.

Фактически умер.

Теперь воскресает.

Выныривает на поверхность из омута.

- А вам откуда стало известно?

- Позвонил... женский голос... незнакомый... сказал...

Ну да - это Лара. Конечно - Лара. Видела, как его заталкивают в машину.

Маревин понемногу начинает соображать.

О чем это там Леонид?

А Леонид, как всегда, о своем:

- Понимаете, в чем тут дело - мы опоздали. С точки зрения тех, неведомых, кто отправил это Послание, человечество уже должно было бы стать универсальным вселенским субъектом, из подсознания Вселенной превратиться в ее сознание, рефлектирующее, по-новому, именно во вселенских координатах осмысляющее себя, и само начать продуцировать Логос, продолжая таким образом эстафету жизни. Но мы опоздали. Мы сожгли этот жизнеутверждающий потенциал в бесконечных и бессмысленных распрях, в тщете национальных амбиций, в кровавых конфликтах, в сокрушительном эгоизме больших и малых держав. Логос выдохся раньше, чем мы поняли свое истинное предназначение. Хотя, возможно, что мы уже с самого начала были обречены. Ставка эволюции была сделана вовсе не на вид хомо сапиенс. Помните, мы говорили о динозаврах? Если бы не упал Юкатанский метеорит, то за шестьдесят миллионов лет, они, вероятно, успели бы пересечь критический звездный рубеж. Правда, это была бы совсем иная цивилизация.

Ну вот, уже съехали до динозавров.

Однако Леонида не остановить.

- На меня давит другое, - говорит он, постукивая себя указательными пальцами по вискам. - Наша Вселенная деградирует, ее шаг за шагом поглощает упорно распространяющееся Ничто. Чем для нас все это закончится? Если умирает человек, остаются родственники, коллеги, друзья - они его помнят. В конце концов остается то, что он в жизни сумел совершить. Если погибает цивилизация - а такое в нашей истории тоже было не раз - остаются пирамиды, руины, мозаики, загадочные письмена. И, что важней, остается само человечество, которое может это исследовать, расшифровать и прочесть. Как Шампольон прочел египетские иероглифы. А вот если погибнет Вселенная, то не останется ничего... Андрей Петрович!.. Ни пирамид, ни Версаля, ни Мохенджо-Даро, ни Парфенона, ни росписей Микеланджело, ни прозрений Леонардо да Винчи, ни сороковой симфонии Моцарта, ни Лунной сонаты... Вообще ничего, даже мелкого завихрения какого-нибудь... даже шороха, даже всплеска в однообразной, неживой пустоте... Нас просто не будет, и хуже - как будто не было никогда. Словно стерли мел со школьной доски. Это невозможно вообразить... Вот вы в состоянии?..

- Нет, - честно отвечает Маревин.

- Я - тоже нет...

Вечереет, солнце, уже склоняющееся к закату, ковровыми малиновыми дорожками выстилает площадь насквозь. Дома, окружающие ее, стоят беззвучно и бездвижно, как под водой, кажется, что в них никто не живет. Плазменным прямоугольником сразу за ограждением, оставшимся после митинга, пылает биллборд: театр «Гвадалквивир» извещает о премьере спектакля.

- Н-да... - взирая на него, говорит Леонид. - Умирать собирайся, а рожь сей... Так, значит, Андрей Петрович, вы все-таки остаетесь? Ну-ну, я вас понимаю. Увидеть, что там, за смертной чертой, это великий соблазн. - Он опускает веки, проскальзывает по его лицу неловкая, до сих пор скрываемая улыбка. - А вы знаете, что лиловые полосы - видели их? - уже называют «интерференцией Коренкова»? Я первый их описал. А в «Анналах» моя статья с анализом деструкции мира внутри Проталин, мало того что напечатали вне всякой очереди, так еще и вызвала потрясающий резонанс. Сотни откликов, индекс цитирования зашкаливает. И ведь это «Анналы», солидный международный журнал, это вам не полумифический «репортаж Деметроса».

- Поздравляю, - вяло произносит Маревин.

Он удивлен.

Что это, тщеславие, готовое ради сиюминутной известности пожертвовать всем? Или страстное желание познать первым то, чего еще не знает никто? Хотя бы на мгновение заглянуть за завесу небытия?

Улыбка меркнет.

- Спасибо! Жаль, что Нобелевскую премию посмертно не присуждают, да, судя по всему, и некому будет ее присуждать. С другой стороны, кто сказал, что мы обязательно должны умереть? Рожь может и раньше взойти.

Он кивает на прощание и пересекает проспект.

Маревин, стоя у биллборда, видит, как машина его, в створе улицы, растворяясь, уходит в багровый закат. Тоже - великолепный кадр для кино. Кстати, и для романа, для промежуточного финала сойдет. А потом еще какой-нибудь эпизод, как бы совершенно нейтральный, как бы со стороны, но именно за счет этого делающий рельефным весь смысл.

Сам он, щурясь от солнца, сейчас ни о чем не думает. Какие могут быть мысли, когда неуклонно гибнет весь мир?

Он просто стоит.

Ему кажется, что теперь он остался - последний человек на Земле.

Нет, все-таки не последний! Иллюзия эта быстро развеивается. Еще когда Леонид со смущенной улыбкой бормочет насчет Нобелевской премии, - неужели и в самом деле рассчитывает ее получить? - у Маревина в глубине сознания возникает какой-то шорох, что-то невнятное, на пределе, не могущее пока оформиться ни в ощущения, ни в слова. А теперь, на площади, окрашенной сумеречным багрянцем, в ее асфальтовой пустоте, в безлюдье, какое бывает лишь в покинутых городах, он слышит этот шорох гораздо отчетливее, будто приемник подстроился автоматически на соответствующую волну. Слова все равно - будто слипшиеся согласные, но голос - женский, умоляющий, задыхающийся в передавленном горле, сквозь которое может проползти только хрип. Единственно, что удается понять, это отчаяние, и еще, что захлебывается в нем Лара - Лара, Лара, никаких сомнений,