Голос в темноте - Рёко Секигути
Изображение не обманывает. Оно сковано законами нашей временности – по крайней мере, мы не видим в нем ничего, что противоречило бы этой «нашей временности», какой она нам представляется. Двойственность изображению неведома: будь оно неподвижным, как фотография, или движущимся – «одушевленным», как анимация или фильм, ему не выйти из прошлого. Образы стареют, поскольку не могут воспротивиться ходу времени: они позволяют себя забыть и разложить по полочкам прошлого. Иногда, глядя на образ, который казался нам привычным, даже родным, мы с удивлением замечаем, насколько он уже далек от нас – и как быстро удаляется еще сильнее, со скоростью, превосходящей ту, с которой мы обречены его забыть.
* * *
Если бы мы записывали разговоры по телефону, какому времени принадлежали бы наши голоса? Когда голос звучит, он существует в настоящем, но если это запись, пусть даже запись голоса живого человека, во времени ли живых она пребывает?
* * *
Когда умер Эдуар Глиссан[5], канал France Culture устроил радиомарафон в его честь. Я слушала радио весь день: звучали записи молодого Глиссана, потом Глиссана в возрасте, каким я видела его на лекциях и выступлениях, которые мне довелось посетить. Я слышала, как его голос – голос одного и того же человека – меняется. Подобно череде фотографий, демонстрируемых в быстром темпе, эти записи проводили передо мной целую жизнь. Уже вечером, когда под конец марафона включили последнюю лекцию Глиссана, прочитанную им незадолго до смерти в театре «Одеон», меня поразил тембр его голоса, совсем не такой, как в другие периоды жизни. Его голос говорил: тело, в котором я живу, скоро исчезнет; меня запишут на пленку, и если вам захочется меня услышать, это не составит труда, но я всегда буду предвещать смерть моего хозяина. Каждый раз я буду говорить о скором и необратимом уходе поэта, каковой я и есть.
Этот голос существовал в двух временах: в собственном времени голоса и во времени смертного тела, которое давало ему приют.
* * *
«И вдруг мне явился из телефонной трубки ее несчастный, сломленный, раненный голос, навсегда изменившийся по сравнению с тем, который я знал, то и дело запинавшийся и замолкавший; пытаясь собрать этот голос воедино из кровоточивших осколков, я впервые, с ужасом осознал, что в ней что-то непоправимо оборвалось».[6]
«Голос не знает помех на своем пути; его может остановить разве что рука, решившая заткнуть рот».
«И ведь правда, ни одно неодушевленное существо голосом не обладает».[7]
* * *
Когда жизнь человека заканчивается, голос в каком-то смысле готовится к переходу за ее порог. В предсмертном голосе есть нечто особенное. Он может быть сдавленным, прерываемым одышкой, нечленораздельным, но не только это выдает в нем голос умирающего. Не эти ясные и недвусмысленные признаки – или не только они – безжалостно заявляют о том, что вскоре голос смолкнет. Он сам извещает нас, что его песенка спета, что он подходит к концу, подобно тому как магнитная лента, заканчиваясь, начинает шипеть и потрескивать. Он говорит, что «настоящее», которое творится на ходу, вот-вот истечет.
* * *
Изгнанника, пребывающего вдали от любимого существа, только предсмертный голос (или запись этого голоса) может убедить в реальности его исчезновения. Он вслушивается в этот голос снова и снова, пытаясь свыкнуться со смертью, которой не видел и не пережил.
Смерть внезапна для всех, но для того, кто не может быть рядом с умирающим, ее внезапность особенно драматична.
Изгнаннику не подготовиться. Смерть близкого человека сваливается на него ни с того ни с сего – будто стена встает перед глазами.
И тогда умерший умирает еще долго. Рассказы других о том, как тот скончался, его постоянное отсутствие, возможно – его голос, записанный перед смертью, развеществляют тело, бывшее здесь, в мире, и утверждают смерть.
Прежде чем она наконец наступит.
* * *
Японский поэт Годзо Ёсимасу одержим записью всего, что звучит вокруг него.
Голоса других поэтов, свой собственный голос, свои лекции, шум ветра… – он записывает всё. У него скопилась целая библиотека аудиокассет и MP3-файлов, но в основном аудиокассет. На фоне потрескивания ленты к нему возвращаются все звуки, которые он слышал и издавал.
Чтобы прослушать эти записи, нужно много времени, и Годзо тратит на них время, то есть немалую часть своей жизни – вторую жизнь, идущую параллельно первой. Одна его жизнь течет во времени, омывается настоящим, которое состоит из мгновений, одно за другим отскакивающих в прошлое, а другая пребывает в настоящем неотлучно.
Наверное, присутствие запечатленных голосов и придает поэту, самому его телу, такое своеобразие. Поэт приобщается к этому непреходящему присутствию уже при жизни. Без устали раздваивая свои слова.
* * *
Читая книгу, мы, конечно, следим не за тем, как перед нами вырисовываются черты ее автора; нам открывается труд человека, а не он сам.
Но всё же бывают книги, доносящие голоса тех, кто их написал. У меня так с текстами Годзо: я слышу его голос всегда, когда их читаю; я почти вижу, как он поводит спиной, наклонив голову, – словно размышляет о чем-то, перелистывая страницы. В таких исключительных случаях книга может служить передатчиком голоса.
* * *
Еще реже – но случается и такое – книга становится аппаратом, транслирующим не авторский голос, а голоса других. Или, вернее, голос становится аппаратом, дающим плоть тексту. В романе Атика Рахими Сингэ Сабур среди повседневных сцен появляется юноша, который проезжает на велосипеде под окнами любимой девушки и, чтобы та его услышала, поет песню Лейли джан[8]. Я не знала этой песни, когда переводила роман, а потом однажды купила диск афганской певицы Маваш, включила его и оторопела: едва зазвучал голос, как мне стало ясно, что это та самая песня. И всё вернулось: парень на велосипеде, дом, где жили главные герои книги (каким он представлялся мне во время перевода), пыльные улицы. Голос Маваш был последним кусочком пазла, которого не хватало, чтобы пейзаж ожил, наполнился красками, запахами, ощущениями. Должно быть, голос обладает сенсорной аурой – притягивает к себе другие чувства.
* * *
Многие книги, что нас
