Трещина - Олег Ивик

маршрут или где-то задерживаться. У меня с собой были оборудование, одежда и еда, рассчитанные на поход через горы и ледники. Не зря же я тащил с собой хорошую альпинистскую палатку, теплый спальник (экстрим –15°, комфорт –5°), ледоруб, веревку, страховочную систему, примус, котелок…

Итак, на следующее утро, еще до восхода солнца, я разорился на такси до МКАДа, вышел к заправке у самого истока трассы М-4 и стал осматриваться, выбирая того, кто захочет меня подвезти и с кем мне будет приятно ехать. Какие-то три мужика курили в сторонке, возле газона. Они стояли довольно кучно, но вроде каждый сам по себе. Я подошел к ближайшему из них, молодому парню с хвостиком, и спросил:

– Не подкинешь по М-4, пока по дороге?

– А куда тебе? – спросил он.

– Вообще в Карачаевск. Если по М-4, то до Павловской, в Краснодарском крае.

– Я до Воронежа, – сказал он. – Плати восемьсот и садись.

– А за разговоры?

– А за разговоры пускай тебя дядя возит.

Я повернулся и пошел прочь. Подходить к двум другим как-то уже не хотелось. Вообще-то стопщиков часто берут бесплатно и именно за разговоры – водитель дуреет от бесконечного радио, и, если он засыпает, радио его не спасет. А живой разговор – другое дело.

И вдруг сзади раздался властный голос:

– Эй, парень, постой!

Я обернулся: один из куривших мужиков осматривал меня оценивающе с головы до ног. Он был крупный – не толстый, но какой-то начальственно крепкий, с мощной шеей и мясистыми чертами лица. Я в шмотках не разбираюсь, но по нему было видно, что он одет очень дорого, хотя все вроде было как у всех: какие-то хэбэшные брюки, бежевая рубашка, сандалии на босу ногу… Он смотрел на меня, слегка прищурясь и полуулыбаясь, и двигал вперед-назад нижней губой – как будто раба на рынке выбирал и сомневался в его качестве. Он довольно долго на меня смотрел. Потом спросил:

– А разговоры интересными будут? – и ухмыльнулся. Типа мои разговоры ему на фиг не нужны, но раз уж я их обещал, то он разрешит мне отработать поездку.

– Постараюсь.

Он бросил окурок на газон и кивнул на стоящий невдалеке черный «лексус»:

– Садись.

Не люблю, когда окурки бросают мимо урны, тем более на газон. Но сейчас вроде глупо было строить из себя гринписовца.

Я открыл заднюю дверь и хотел положить рюкзак на сиденье, но он прикрикнул на меня: рюкзак наверняка уже валялся на земле, и ему место в багажнике.

Мы запихнули рюкзак в багажник, и я сел на переднее сиденье. Мужик вывел машину на трассу, включил кондиционер и музыку. Музыка у него была хорошая – старый добрый рок: битлы вперемежку с роллингами и еще с кем-то в том же духе. А главное – она была негромкой. Ненавижу, когда музыку врубают на весь салон. А потом начинают разговаривать и пытаются перекричать ее, но тише не делают. Вообще, магнитофон и радио – это главный минус автостопа. В чужой машине командовать не будешь и приходится слушать все те помои, которые водитель считает музыкой. Я, например, ненавижу блатняк, но неплохо в нем разбираюсь, потому что десятки, если не сотни часов проехал под «Радио Шансон». А один раз в подобравшем меня микроавтобусе вынужден был посмотреть подряд несколько фильмов о каком-то русском шансонье – если бы не дождик, я бы тогда просто в окно выскочил и пешком пошел. Но сейчас мне вроде ничего подобного не грозило.

Мы долго ехали молча. Я не знал, как завести разговор, а водитель ни о чем не спрашивал. Он слушал музыку, что-то там переключал, и мне было неловко ему мешать. Потом я все-таки спросил:

– А вы меня докуда довезете?

– Докуда не надоешь. – Он хмыкнул. – Ладно, расслабься, повезло тебе. Я в Крым еду. Так что к ночи доберешься до Кисляковской. Там я сверну.

Вот это действительно повезло! Обычно я до одного только Ростова-на-Дону меняю пять-шесть машин, не меньше. Менять машины – это даже весело, и между ними успеваешь хоть немного размяться. Но зато это большая потеря времени. Бывает, тебя высаживают в таком месте, где никто не подберет: например, на подъеме или там, где нет обочины. И приходится долго идти пешком в облаках выхлопных газов. На М-4 сейчас вообще мало кто останавливается, чтобы подобрать стопщиков: трасса хорошая, машина разгоняется и водителю влом тормозить. А перед въездом на платные участки водители хоть и притормаживают, но они там злые и к ним лучше не подходить. Кроме того, до платного участка еще добраться надо. Поэтому поймать прямую машину – это большая удача.

– А вы отдыхать в Крыму будете?

– Да, в отпуск… Жена с дочкой уже на месте, самолетом полетели. А я машину туда перегоняю, будем ездить… Хотя, по правде, мы там однажды были и все уже посмотрели. Я бы вообще из пансионата не выходил… Но мои женщины хотят кататься. Что с них взять! – Он покровительственно улыбнулся и пожал плечами.

Я когда-то путешествовал по Крыму, и мне казалось, что посмотреть там все – невозможно. Там одних только пещерных городов штук десять. И разные археологические раскопки, и музеи, и дворцы, и крепости… И еще – горы, и Большой Крымский каньон… И субтропические парки Ливадии… И безжизненные степи Арабатской стрелки… И Сиваш с его багрово-красными травами… И подводные гроты Тарханкута… Я бы там мог год бродить, и мне бы не надоело… Я спросил:

– А почему вы тогда в Крым едете? В мире столько интересных мест.

– Я в силовом ведомстве работаю. Нам за границу нежелательно… Да и на черта она сдалась, эта заграница, – море всюду одинаковое. А у нас теперь хороший пансионат в Крыму.

Он приоткрыл окно, достал сигарету и щелкнул навороченной зажигалкой:

– Куришь?

– Иногда.

Он небрежно кинул мне на колени пачку сигарет и зажигалку.

– Спасибо!

Я курил и вспоминал золотых рыбок, которые искрились в лучах солнца среди кораллов Красного моря, и затонувшие корабли в голубой полутемной бездне того же моря. Мы заплывали в трюмы и парили над стоявшими там военными грузовиками и автомобилями, лишь слегка припорошенными илом, а стайки рыбок играли в кузовах и кабинах. Вспомнил нудистские пляжи Утриша – загорелые тела на раскаленной гальке, а в воде – огромные, поросшие водорослями валуны, и ты плывешь мимо них и ныряешь, идешь вниз, пока хватает дыхания, и вдруг перед тобой открывается желтоватое дно, а там сердитый краб растопырил клешни и бородавчатая, вся в наростах, скорпена лежит, ощетинившись иглами. Вспомнил пропахшие розами берега южного Крыма и степные берега западного Крыма – полынные, выжженные солнцем, пропитанные запахом йода и соли… Вспомнил Териберку, до которой все-таки однажды добрался… Все моря даже пахнут по-разному… У них разный цвет и вода разного вкуса. Я уж не говорю про рыб и водоросли, про дно и берега… Я уж не говорю про можжевельники и кактусы, про эфедру, растущую на каменистых склонах, про гигантские желтые цветки банана в тропических зарослях. Про пирсы и причалы, маяки и набережные, про рыболовецкие деревушки с раскинутыми для сушки сетями, про увитые розами виллы, про кривые, пахнущие тухлой рыбой, смолой и йодом улочки портовых городков… Если бы не горы, я бы все свободное время бродил по берегам разных морей…

Но я ничего этого не сказал. Потому что каждый видит мир по-своему. Для меня, например, все машины одинаковы: едет, и ладно. А для кого-то они разные и очень важно, какой у нее двигатель, и что написано на капоте, и какая обивка у сидений… И еще какой-то гидроусилитель – то ли он есть, то ли его нет…

Но дорогу надо было отрабатывать, и я сказал:

– А я вот в горы еду, в альплагерь «Узункол». Хочу два ледника пройти и перевал Ак-Тюбе. Вы там не были?

Он подвигал мясистой нижней губой и выбросил окурок в окно. Мне пришлось последовать его примеру, потому что, если бы я свой окурок стал куда-то заворачивать для грядущей урны, я бы этим его поставил в неловкое положение. Хотя его, наверное, мало кто может поставить в неловкое положение, и уж во всяком случае, не такой,