Корабль. Консархия - Томислав Османли
Эта ценностная матрица предусматривает обязательное украшательство, намеренно выстроенную иллюзию, нечто нереально прекрасное, которое, как отмечается в ряде указов, «должно всесторонне захлестывать радостью субъекты и объекты консархии»; проистекая как из виртуального мира всевозможных электронных носителей, так и из пространственной организации города, полной признаков помпезной и — хоть это и звучит противоречиво — оптимистической разукрашенности, среды, перенасыщенной неоклассическими зданиями с тимпанами, антаблеманами и фризами, сооружениями в форме пирамид, окруженными колоннадами, напоминающими Савину бесполезные сахарные украшения на несъедобном свадебном торте; а тут еще и корабли на суше, гигантские колеса обозрения; памятники с тусклым бронзовым блеском и другие, в сияющей позолоте, скульптуры классических мифологических героев или символические изваяния, которые ничего не символизируют, не означают, даже не представляют ничего, кроме желания заказчиков, чтобы их слепили и понатыкали везде, где только можно, украсив реальность по своей воле и вкусам, выраженным в виде претенциозных и жалких фантазий на всевозможные темы и в формах, привезенных из разных мест и в основном вываленных на центральное пространство бывшей столицы, некогда центра доминиона, а теперь всего лишь города консархии, вдоль течения его неповоротливой реки.
Однако суровые законы действительности противостояли этой сказке из театральных декораций, которая неизменно напоминала Слободану Савину сцены из «Тригана», старого научно-фантастического комикса на гибридную классически-футуристическую тему, основанную, прежде всего, на иконографии древних имперских городов. Из глубины перспективы, словно из-за недостроенных театральных декораций, изображавших претенциозные, чрезмерно разукрашенные здания, словно с самой сцены аутентичного города, выглядывали объекты, относящиеся то к модернистическому предыдущему веку, то к восточному прошлому многовековой давности. Этот противоречивый образ, стремительно, всего за несколько лет возникший у него на глазах, создавал у Слободана Савина впечатление, что консархия живет в неком второсортном комиксе, иногда же ее образ ассоциировался у него с каким-то абсурдным кукольным театром в неудачно выстроенных декорациях европеоидного неоклассического, византийско-эклектичного и ретро-украшательского типа с неопределенной идентичностью, которая неизвестно почему называлась барочной. Эта мешанина строений в кричаще помпезном стиле, которого Савин не переваривал, в сущности была идеологическим опознавательным знаком бывшего неоантичного Доминиона Аксий, официальное название которого теперь, два десятилетия спустя, гласило — Консархия Корабля и Прибрежья.
Еще большее неприятие и брезгливость вызывала у него натужная таинственность, окружавшая эти постройки. Даже некоторые его коллеги, урбанисты, архитекторы и скульпторы, активно участвовавшие в нагромождении зданий, развязок с круговым движением на необустроенных площадях и в возведении бесчисленных памятников и скульптур, рисовали диаграммы с тайными знаками и символами. Еще в предконсархический период ходили слухи, что эти сооружения построены в соответствии с древними оккультными концепциями и мистическими доктринами, которым некоторые тайно приписывали мощное магическое воздействие, считая их гигантскими амулетами: от египетского Анха, через Око Гора, вплоть до Пантеона римского императора Октавиана Августа, которые вместе должны были сосредоточить в себе невиданную мощь и обеспечить маленькому государству магическую защиту и процветание…
Вместо этого, иронизирует Савин, разглядывая разукрашенные здания, государство свелось к совокупности доминионов, вскоре превратившихся в консархии, которыми с помощью биржевых инструментов управляет небольшая часть крупных акционеров, прежних собственников предконсархической эпохи или наследники их высоких ценностей, выраженных в акциях…
13.
Глаза наблюдателя следят за каждым движением жертвы. Ему кажется, что ее размышления затягиваются, так что в какой-то момент наблюдатель, прищурясь, даже начинает машинально постукивать пальцем по поверхности стола, ожидая развязки совершенно неопределенной ситуации.
Эмилиан Контев безвольно ставит пузырек на стол. По выражению его лица, на котором резко выделяются темные круги под глазами, видно, что у него нет сил покончить с собой.
Заметив это, тайный соглядатай отводит взгляд от консархийского биржарха, нервно отворачивается и смотрит в окно, теперь уже широко раскрытыми глазами…
Из него открывается вид на, как ему кажется, всю реальность суженного пространства, теперь называемого консархией… Вдалеке, в глубине правого берега, за перенасыщенным фоном эклектичной застройки, из-за которой выглядывают вершины старых минаретов и импозантная башня с часами, выстроенная из тесаного камня и красного кирпича, простирается консархия Дарданский доминион Аллаха с унаследованным им скопищем ориентальных религиозных и светских построек: мечети, гробницы, башни с часами, постоялые дворы и восточные бани, некоторым из которых было по шесть столетий; часть построек когда-то превратили в музеи и картинные галереи, но теперь экспонаты оттуда убрали вследствие строгого запрета на изображение живых существ, возведенного в ранг основополагающего правила в Конституции Дарданского доминиона Аллаха — и используют по прежнему назначению. И в этом крае время повернуло вспять, только в другую эпоху.
Ниже по течению, на том же берегу реки, находилась Правохристианская Деспотия, просторы которой украшали большие и маленькие церкви, здания были правильной формы, а улицы широкими со свободными парковками, наследие первой постмодернистской концепции города второй половины прошлого века, выше по течению располагался Лево-либеральный доминион, все это были части тройной структуры некогда единого города.
Местные относятся к консархиям, как к паркам развлечений или историческим тематическим паркам. Кажется, что все эти люди живут в своем прошлом, но на самом деле в нематериальной, анонимной акционерной реальности… И полностью в настоящем. Они даже говорят в настоящем времени, потому что о прошлом говорить им не положено. Да и о настоящем тоже, за исключением того, что объявлено новым сегодняшним! Ну, а будущее — это всего лишь продолжение сегодняшнего.
Внезапно вопль отчаяния привлек внимание Эмилиана Контева, заставив повернуться к экрану. Вернее, нечленораздельный крик. Это последний крик Эмилиана Контева, который в мгновение ока хватает бутылку и выливает все ее содержимое себе в глотку.
Далее следует образ финальной агонии биржарха, результат поглощения яда для грызунов и мелких насекомых из пластиковой бутылочки с логотипом локальной фармацевтико-биотехнологической компании «Колегнар».
Химикаты действуют эффективно, и Контев, с надувшимися венами на шее, красным, а затем синим лицом, с драматически выпученными глазами и пеной, неудержимо бьющей изо рта, вскоре яростно корчится на полу, мучимый невыносимой болью и спазмами в желудке.
14.
Слободан Савин с трудом просыпается после бурно проведенной ночи. Несмотря на это, его переполняет чувство удовлетворения. Он вспоминает, что после занятий любовью с Татьяной и после их затянувшегося расставания, когда она наконец ушла, буквально вырвав потное тело из его объятий, он встает, надевает тонкую домашнюю рубашку, и до рассвета работает над новым многомерным заказом, самым сложным проектом, за который он когда-либо брался, а затем,
