Шаровая молния - Виктор Владимирович Ерофеев
Я, может быть, потому и поехал в Пинск, пораженный его логикой. Политик умер, советская власть кончилась, а болота поблескивают ржавой водой. Утопические планы по осушению отразились на масштабах главной пинской гостиницы. Огромная, многоэтажная, устремившаяся в поднебесье. Пустота, гулкие коридоры, уборщицы с красными от холода руками. Не топят, средств нет.
До 1939 года Пинск был польским, как и вся Западная Белоруссия. Это заметно. Как только переезжаешь в Брестскую область, то есть пересекаешь бывшую польскую границу, меньше становится деревянных домов, больше каменных строений, среди них попадаются, хотя и редко, крепкие дома немецкого типа. И кладбища все больше становятся «польскими», без металлических «русских» оградок вокруг могил, и много крестов на перекрестках дорог, как в Польше.
На главной пешеходной улице Пинска и бывшая польская гимназия, где (мемориальная доска) учился будущий классик архитектуры социалистического реализма (понастроил много домов в Москве) Иван Жолтовский, и дом, где собирался тайный революционный кружок в 70-е годы 19 века, и биржа труда, и штаб большевистской армии, шедшей на Варшаву в 1920 году и потерпевшей поражение. Тут же женщины обстригают розовые кусты. Подарили нам бессмысленно большие букеты. «Снимите нас!» Добродушные, блестят металлическими зубами. Подошел пожилой мужчина в шляпе, в черном плаще. Представился:
— Я — Ото Вернер.
Осталось от человека одно только имя. Грустный немец из Пинска. По-немецки не говорит. Почему? Махнул рукой:
— Долго рассказывать.
Край сахарной свеклы. По дороге в Гродно вдруг, в местечке Ружаны, попадаются руины (похожие на греческие) дворца. Руины Европы. Никаких указателей. Громадный барочный дворец в середине деревни. Такому дворцу стоять бы во Франции. Владелец поместья, литовский магнат, дипломат, Лев Сапега устраивал здесь сказочные пиры.
«На пирах, — писал немецкий путешественник той поры, — женщины напиваются до потери сознания, как и мужчины, и в таком состоянии валятся на пол вповалку вместе с мужчинами. Подобное же пьянство и разврат царят и в среде богомольцев, паломников».
Читатель сам решит этот нехитрый ребус. В 1644 году король Великого Княжества Литовского Владислав Первый с королевой Цицилией Ренатой и всем двором две недели провел во дворце. По окончании визита Сапега подарил королю столовый прибор из чистого золота стоимостью в 2.000 червоных золотых. Так со вкусом рассказывает директор местной школы. В 1914 году дворец сгорел. В 1930 (при поляках) частично восстановлен. В 1944 году немцы взорвали при отступлении. По развалинам прыгают дети, слоняются трое рабочих. Я спрашиваю светловолосую домохозяйку Кристину, чей домик стоит прямо возле развалин, — глаз у нее подбит — «цыгане лошадь хотели украсть» (лаконично объясняет она):
Когда реставрируют дворец?
— Да никогда, — смеется она, — уже три года реставрируют. Одну стенку сделали. Все деньги пропали. Прогуляли.
Желание быть блондинками объединяет женщин от Москвы до Бреста. Чернеют корешки их крашеных волос.
Впервые за всю поездку я почувствовал явь иной жизни: Гродно. Улицы и парки, напоминающие Варшаву. И у Гидо, смотрю, пропал интерес снимать. Это все равно, что снимать улицу в родном немецком городе. Зашли под вечер в местный союз писателей (13 членов). За столом сидит поэт Алесь Чобат — в очках, длинноволосый. Гродненский Чернышевский повел показывать город. В Гродно водители даже уступают пешеходам дорогу, притормаживают.
— У нас в городе так принято, — говорит Алесь с гордым видом, не зная, однако, откуда взялась такая «несоветская» привычка.
Я видел разный стиль вождения: грузинский показушный стиль (в Кутаиси попал в аварию), американский — законобоязненный, итальянский — с горячим ветерком, жесткий полугоночный — немецкий, небрежный — французский, самоубийственный — в Индии, но нигде нет такого коктейля плохого вождения, неумения пользоваться коробкой передач и антипешеходного неосмысленного садизма, как в России.
Целая улица небольших барочных дворцов, принадлежавшим членам польского сейма, который собирался здесь с определенной периодичностью. В замке, который в советское время стал помещением обкома партии, сейм собрался на свою последнюю, «похоронную» сессию перед разделом Польши в 1795 году.
Алесь — националист. Ни за Польшу, ни за Москву. «Я живу здесь, это мой дом, и я не хочу, чтобы меня учили, как мне жить» — вот его кредо. Польских католических общин в Западной Белоруссии в два раза меньше, чем православных. Пока открыто не враждуют. В деревнях крестьяне бегают то в церковь, то в костел — если есть праздник: полюбоваться, как в театр. Государство, вроде бы, соблюдает нейтралитет. Однако Алесь боится в будущем повторения югославского варианта. Католицизм, должно быть, победит. В здешних краях, в сравнении с православием, народной, деревенской верой, это религия «культурных людей». Алесь, не без колебаний, тоже склоняется к католицизму. Ксендзы уже стали его работодателями: он переводит с польского на белорусский церковные тексты. Что же касается общины местных поляков, то они хотят двойного гражданства, чтобы ездить «без очереди» в Польшу, однако объединяться с исторической родиной вроде бы не спешат.
Брест до сих пор остается городом с особым «пограничным» режимом. Много военных. Чтобы «заселиться» в гостиницу, иностранцу достаточно показать паспорт. Русскому нужно идти в районное отделение милиции, чтобы получить разрешение.
— Вы что, его переводчик? — спросила безлицая круглая администраторша, свившая гнездо в рецепции, кивнув на Гидо.
— Скорее, его временный начальник.
Она не поверила. На протяжении всей поездки по России и Белоруссии никто не верил, что русский может быть главнее немца хотя бы на две недели.
После бесполезных протестов, теряя от тренированное самообладание, я отправился в милицию поздним вечером. Обстановка в отделении была напряженной. Дежурный майор материл капитана, который требовал от него служебный «москвич» для погони за угнанным автомобилем:
— Ты что, твою мать, хочешь меня без единой машины оставить!?
Куча пьяных небритых мужчин ждала решения своей участи. Один говорил плаксиво:
— Зачем меня взяли? Мне до дома оставалось 200 метров.
Взглянув на меня, как на потенциального преступника, майор заявил, что мне следует, кроме анкеты, принести также квитанцию из гостиницы.
— Я не знаю ни о какой квитанции, — сказала администраторша и демонстративно повернулась к телевизору.
— Это не мы придумали, — сказала вторая, менее важная птица, сидя в том же гнезде. — Это городские власти. Дело в том, что в городе случилось убийство.
— Причем тут убийство! — вскричал я, теряя теперь уже и терпение.
Администраторша позвонила в милицию узнать, о какой квитанции идет речь. Разговор был кратким.
— Вы что, вздумали меня учить?! — отрезал мой знакомый майор.
Меня поселили без разрешения.
