Пчелы - Екатерина Нигматулина

хорош по земле ходить. Смерть его сразу заприметила, глаз положила, да не тут-то было. Двадцать три года он от нее родимой уворачивался, ловко, легко, по-мальчишески. Всю, что была в войну, радость себе забрал и раздавал всем вокруг, просто так раздавал, щедро, не жалея, а ее, радости-то, только больше становилось. Да как от смерти убежишь?! Тут уж неважно, кто из них за тобой гонится, Бог или дьявол, все равно догонят. Бабушка верила, что Генку себе архангел Михаил взял на небо, на салазках мальчонку катать, не успел он нагрешить, не за что его в преисподнюю-то. На похоронах Зинка за гробом шла молча, как утопленница, а когда Генку в гробу уже в яму опускали, вдруг запела. «Еще сады не распускались…» Звонко, ясно, прощалась она с ним так. «В ответ на первое тепло…» После каждого куплета голос ее как в землю птицей падал. «Ая гляжу: знакомый аист…» Все замирали… «Над крышей выпрямил крыло». И снова взмывал, высоко, до сосен. Зинка потом замуж вышла, за хорошего мужика, доброго. Родила ему трех дочек, а последним — сына. «Спасибо, аист…» Назвала Геной. «Спасибо, птица…» Больше всех его любила. «Так и должно было случиться»[39]. Двух старших братьев Бабушка похоронила в срок. Те умерли хорошо, в свое время, один — в семьдесят, второй — в шестьдесят два, мужики-то столько и не живут, считай повезло. Трех сестер не вовремя: двух рак извел, третью — муж. И те, что от рака умерли, легче ушли, по-человечески. Из восьмерых сейчас осталось двое, бабушка и тетя Фекла. Почему тетю Феклу называли тетей, хотя она была форменная бабка, Аглая не знала, приняла как данность, как многое в жизни.

От черной Библии и черного платка веяло нехорошим, жутким, потусторонним, гоголевским. Когда Бабушка каждый вечер забиралась на кровать, стараясь держать сгорбленную спину прямо, смотрела на закатывающееся за панельки солнце, три раза крестилась, вслух благодаря Бога за еще один прожитый день, страшно не было. Благодатно было, спокойно, хорошо. Аглая Бабушкины разговоры с Богом не понимала. Что это? Глупость? Недостаток образования? Языческие суеверия? Но на Бабушку за веру в Бога, как Дед, не злилась. Бабушка верила искренне, тихо, бескорыстно. Ничего от Бога не ждала. Ничего никогда не просила. Смерть всех, кого любила, принимала как должное. Все у нее было в жизни как должное.

Даже война. Бабушка Бога только благодарила всегда. За то, что уже и так произошло. И за то, что Аглаю в гимназический класс взяли. «При чем тут Бог? — думала Аглая. — Бог, что ли, тест писал?» И за то, что папа плотничал да полпальца себе отмахнул. Слава тебе, Господи, что сознание не потерял, до про мочу вспомнил, на даче-то даже перекиси не было. Обошлось. А что коротким палец остался безымянный на правой руке, так и что, не указательный же. Спасибо, Господи! И когда картошку колорадский жук всю поел, сказала, что Бог нам урок послал, напоминание: когда человек слишком сыто живет, слепнет, перестает видеть важное, а и хорошо, проживем, в сорок втором выжили на гнилых картофельных очистках, что они с мамочкой в поле выкапывали, когда немец уже близко подошел, так близко, что в воздухе жирно размазанная по весне смерть стояла. А сейчас? Сейчас грех жаловаться. Все хорошо.

Но даже если поверить Бабушке, что Бог всегда лучше знает, как надо знает и что не было бы Бога, и Бабушки бы не было, и мамы, и тети Зои, и Веронички, и ее, Аглаи (дура Казанкова!), от Библии все равно было жутко. Аглая боялась до книги дотрагиваться и даже просто на нее смотреть.

Бабушка на виду книгу не хранила. Прятала в серванте за непрозрачной дверцей на верхней полке, закрывала на ключ, два раза поворачивала. Ключ оставляла в личинке, Аглае и Вероничке лазить туда не запрещала, но они и сами не лазили. Сервант был большой, нарядный, там было на что и без Библии полюбоваться.

Сервант занимал почетное место в углу возле окна, величаво, свысока озирал комнату, благосклонно отражая стеклом и лаком восхищенные взгляды солнца. Рыже-красный, цвета жеребца д’Артаньяна. Натуральное дерево. Тонкие прочные конусообразные ножки. Твердый запах лаврового листа. Совершенство, в котором иногда заводилась платяная моль. Дорогой, многоуважаемый сервант!

Три просторных ящика с квадратными дверцами внизу. В двух левых — белье и скатерти. В складках нижней скатерти Бабушка прятала рыжие десятирублевки и сиреневые по двадцать пять с изображением Ленина, бюджет на похороны. Когда Союз рухнул, достала, ласково погладила Ильича по лысой голове, отдала Аглае и Вероничке в магазин играть. Начала копить на гроб новой городской серией: Владивосток, Великий Новгород, Красноярск. Третий ящик пустой. Темница. Аглая и Вероничка туда по очереди друг друга засовывали. Одеяла, перекинутые через растянутые хлопковые колготки-макаронины и завязанные на талии бальными платьями, приходилось, конечно, снимать. Темница не предназначалась для нарядов принцесс.

Второй этаж серванта, на две трети стеклянный (роскошь), работал музейной витриной. Руками не трогать! Звонкие ажурные хрустальные бокалы в морозных узорах. Кобальтовый чайный сервиз с золотой каемкой. Фарфоровая золотая рыбка: хвост-волна, губки бантиком. Золотая рыбка исполняла желания. Аглая в Новый год загадала вот так, как Настька, с Гудвином на подоконнике сидеть и мандарины есть. Хрустальная вазочка-лодка для конфет. Кораблик, который сворачиваешь из листка в клеточку и пускаешь по апрельским лужам. «Ветер весело шумит, / Судно весело бежит / Мимо острова Буяна, / К царству славного Салтана…»[40] В Новый год всегда с конфетами: «Мишки» с хрустящими вафлями, «Осенний вальс», золотые орешки пушкинской «Белочки».

Венгерская статуэтка раздора: дама в пышном платье. Рюши, оборки, ленты. Напудренный парик-аллонж. Туфельки с пряжками. Все керамическое, настоящее, не одеяльное. Перед дамой в поклоне застыл ее спутник. Треуголка. Камзол. Бриджи. Мама и тетя Зоя, каждая втайне одна от другой, мечтали статуэтку заполучить себе. Но попросить у Бабушки ни одна, ни вторая не решалась, чувствовали, если кому одному Бабушка статуэтку отдаст, вторая этого не простит — ни сестре, ни матери.

Сервант отражал содержимое в задней зеркальной стенке, удваивал сокровища: золотых рыбок становилось две, вазочек-лодок — две, статуэток — две, никакой необходимости в кровной мести, бокалов и чашек столько, что и не сосчитать. Хоть каждый день из них пей, и даже если разобьешь, то никто и не заметит, сервант еще народит.

Третий этаж серванта был деревянный, открытый, пыльный. Кунсткамера. Давно сломавшиеся часы с красным циферблатом. Картина из ракушек, купленная в Геленджике, вечный железный календарь с Петропавловской