Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская
Она помолчала.
— Дегустируя чужую жизнь, вы получаете шанс… стать лучше. Реализоваться. Понимаете? Процесс потому и называется так. В этом воплощении вы… как бы сказать, реализованы полностью. Вы многого добились. Мы не знаем, как пройдет сейчас… Когда мы вмешиваемся, мы запутываем ваше сознание. Чем чаще вы проходите через процедуру — тем более так неконтролируемо, как в прошлый раз… — тем больше вы теряете себя самого, исходную свою часть. Да, мы и дальше продолжим следить за вами и всегда поддержим, если что-то пойдет не так. Но выбирать до бесконечности нельзя — это ж не магазин. И вы не единственный. Кроме своей судьбы, вы уже достаточно сильно повлияли на судьбу донора, например Елены. Мы не знаем, как это на ней отразится. Да и на вас.
Она протянула один из стаканчиков Егору и бодро добавила:
— Но я уверена, вы справитесь и сейчас.
Егор поднес стаканчик к носу. Там — что-то свежее, травянистое, вроде полыни и имбиря.
— Вы же не просто так ко мне подошли в первый раз, да? — задумчиво спросил он.
— Да. Конечно. Мы заранее выбираем тех, кому это необходимо. Мне жаль, что вернуться в себя прежнего у вас не получится. Но ваше желание стать мужчиной — пусть и другим — мне понятно. И мы сейчас это сделаем, да?
Ее голос звучал неуверенно, Егор дрожал, хотя все еще стоял в пуховике. Потом кивнул сам себе и один за другим опустошил стаканчики, залпом, как рюмку водки на застолье, чтобы не думать.
Сперва, как и в прошлые разы, ничего не произошло. В горле — легкое жжение, как после горькой настойки, а потом вдруг его накрыла волна мурашек, а внутри появился дикий зуд — словно все тело разом стало менять структуру.
Голова закружилась, воздух в груди сперло, взгляд затуманился. Егор зажмурился. В ушах зазвенело. Мысли начали разбегаться — вот она, Елена, подростком идет в милицию за первым паспортом; вот он, Егор, тащится зимним вечером со спортивной сумкой на тренировку и понимает, что спорт — не его; вот она, Елена, рисует открытку на Восьмое марта, высунув язык, слюнявит пальцами цветочек, вырезанный из бумаги, и прилаживает его к листу; вот он, Егор, дерется за школьным крыльцом, и выходит трудовик, орет матом, машет недоделанной табуреткой; вот он, кто-то, кто это, он не видит пока лица, собирает лего, складывает детали — аккуратно, по инструкции. Воздух вокруг становится медленным, вязким, вибрирует и слоится, Егор морщится, больно глазам, он смотрит на все и на всех словно в калейдоскоп, и разноцветные замысловатые узоры становятся все больше, и больше, и больше, пока не заполоняют собой все пространство и не подминают его под себя.
Когда он очухался, Инга Валерьяновна все еще стояла рядом и смотрела на него в упор.
— Все в порядке? — спросила она.
Егор вздрогнул, посмотрел на свои ладони. Они стали шире, короче — родные, мужские. Тело налилось тяжестью, в горле пересохло, он хотел ответить, но захрипел басовито.
Инга похлопала его по плечу.
— Зеркало там, — сказала она. — Сходите, когда будете готовы.
Егор осел на стул, тот глухо скрипнул. Он потрогал лицо — к зеркалу идти было страшно: грубая щетина, скулы, выдающийся нос. Все на месте. Осмотрел себя, как мог, заметил, что лучше сложен, чем помнил себя раньше, — а может, просто моложе. В теле гуляла присущая молодости легкость.
Егор засмеялся, кадык заходил под кожей — почувствовал это физически.
— Вернулся, — сказал он и шумно вздохнул. — Вернулся обратно.
— Не совсем «обратно», — сказала Инга, наблюдавшая за ним, сцепив руки на обширной своей груди. — В дегустации меняетесь не только вы — но и ваш мир, опыт, обстоятельства, люди вокруг. Это побочный продукт дегустации.
И тут до Егора дошло — окатило холодной волной.
— А Линда? — спросил он почти в отчаянии. — Я не найду ее? Она теперь другая?
Инга Валерьяновна опустила глаза:
— Я не могу утверждать, понимаете. Но, конечно, она могла… Да даже наверняка она изменилась, как и вы. Может быть… простите, но ее для вас в этом воплощении может вообще не быть.
Егор вскочил — тело слушалось, тело снова было его — сильное, резкое, крепкое. Это доставило ему наслаждение. Лишь на мгновение.
— Но вы! Почему вы тогда не меняетесь?
— Мы всегда остаемся с вами, — коротко сказала Инга. — Сопровождение в воплощениях.
Егор сел на стул и обхватил лицо руками.
— Погодите расстраиваться, — сказала Инга. — У вас появился шанс на новую жизнь. Используйте его по максимуму.
— Вы каждый раз это говорите, да?
— Да. Это скрипт. — Инга открыла дверь. — Вам пора, зеркало налево, выход направо. И вот ваш бейдж.
Егор покорно пошел к выходу, стараясь не разрыдаться и параллельно думая о том, что некоторая женская часть теперь навсегда с ним.
Он посмотрел на бейдж: Кирилл, двадцать пять лет, студент-медик.
Звучит неплохо. Лучше, чем менеджер, лучше, чем искусствоведша, лучше, чем неудачник-повар. Хуже, чем Елена, которая возглавила ресторан, хотя кто его знает. К зеркалу не пошел.
Церберша на ресепшене мельком взглянула на него и кнопкой открыла дверь.
Егор (Кирилл?) вышел на улицу, стрельнул у охранника сигарету и закурил. Опустился на скамейку и уставился на свои неожиданно модные рыжие ботинки, пытаясь осознать случившееся. Казалось, всё вокруг в матовой дымке — последствия новой дегустации. Егор закрыл глаза. В голове шумело, но он все еще помнил ее голос; помнил, как Линда пахла и как шла по бульвару, курила, запрокидывала голову, смеясь; как он первый и последний раз поцеловал ее и ее губы… Страшнее всего было это забыть. Егор знал — скоро его воспоминания и воспоминания Елены будут все бледнее и бледнее, пока не сотрутся совсем. В груди защемило.
— Эй! — раздался рядом девчачий, но резкий голос. — Ты сел
