Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май
Я застыла как вкопанная, а она выбралась на нашу тропу и направилась к нам.
— Неподходящее сейчас время для таких прогулок. — Женщина сбросила плащ и положила его на траву, а потом стянула свою коричневую верхнюю рубашку с длинным рукавом. Я такую тоже всегда надевала в поле, чтобы не обгореть на солнце.
— Ваша с детишками одежда… — женщина тряхнула головой, — с виду слишком дорогая, это опасно. — Она огляделась.
Я опустила взгляд на свою зеленую рубашку. Пускай на ней и виднелось несколько дырочек и капелек грязи, шелк по-прежнему блестел. Незнакомка была права — на бедную крестьянку я точно не походила.
— Вот, наденьте, — женщина подала мне верхнюю рубашку и помогла ее надеть. — и ребятишкам тоже надо бедняцкого вида придать. — Она зачерпнула ладонями немного грязи и вымазала ею детей.
Тхуан и Хань отшатнулись, но Дат с Нгок успокоили их.
— Ступайте в большой город. Найдите себе убежище, — шепнула незнакомка. — Желаю вам удачи.
— Сестра… а как нам добраться до национальной магистрали?
Женщина кивнула вперед.
— Только к деревне не подходите. Там полно злых собак.
Нгок и Дат благодарно поклонились незнакомке, а та обхватила их лица ладонями.
— Берегите себя. — Она легонько оттолкнула их и проводила взглядом. Когда мы отдалились на небольшое расстояние, я обернулась. Женщина стояла на том же месте, а ее шляпа белым цветком сверкала посреди зеленого моря.
— Мама, мне страшно, — Хань стиснула мою ладонь, когда мы устроились на ночлег на полянке. Небо освещали россыпь звезд и оранжевый клинышек луны. Но этот свет был чересчур далеко и до нас почти не доходил. Мы лежали во мраке, опутавшем нас своим коконом.
— Не бойся, радость моя. Мама с тобой, — я расцеловала ее мокрые щеки.
— Мам, я есть хочу, — пожаловался Тхуан.
— Завтра что-нибудь найдем. А теперь попытайся уснуть. — Мы провели в бегах уже три дня. Припасов у нас не осталось. Я поймала еще несколько крабов и улиток, но давать их детям сырыми уже не могла. Дат и Хань страдали от жуткой диареи. Нгок подхватила какую-то лихорадку.
— Животик болит? — я коснулась Дата.
— Мне уже лучше, мам, — голос у него был уставший, словно у старика. Он весь скрутился, точно креветка. Санг лежал между нами. Мой малыш долго плакал и только потом уснул. У меня уже не хватало для него молока.
Думать о долгой дороге, которая нас ждала, было страшно. Мы нашли магистраль и двинулись по тропе, идущей вдоль нее, но очень медленно — голод и усталость брали свое.
— Мам, я есть хочу, — снова пожаловался Тхуан в темноте.
— Да замолчи ты, я тут уснуть пытаюсь, — заворчала на него Хань.
— Тсс. Давай я тебе спою. Колыбельную…
— Давай про журавлика, мама.
— À à ơi… con cò mà đi ăn đêm, đậu phải cành mềm lộn cổ xuống ao… — Ох, ах, журавлик еды себе ночью искал, на веточку тонкую сел и сломал, да вперед головою в прудок он упал…
Ты ведь тоже знаешь эту песню? Ну еще бы. Мама ведь пела ее тебе.
В ту ночь я тихо напевала, пока детское дыхание не стало мерным. Было так тихо, казалось, в этой тишине небеса точно меня услышат. Я сложила руки на груди и стала молиться за Миня, чтобы тот оказался живым и невредимым, об упокоении души Конга, о том, чтобы тетушку Ту никто не тронул, о господине Хае и его семье, чтобы и им ничего не угрожало. Молилась за женщину, встреченную нами по пути. Ее рубашка согревала меня, придавала сил и спокойствия.
Я гадала, найду ли Миня. В своей записке господин Хай не упомянул, куда он направился и как его отыскать. Жаль, что нельзя было вернуться в нашу деревню и разузнать о нем.
Жар у Нгок никак не проходил. Всё ее тело полыхало, точно уголек. Я ощупью добралась до канавы между нашей тропой и рисовыми полями. Она была полна дождевой воды, и я наполнила ею рот, чтобы напоить Нгок и охладить ее тело.
А позже меня разбудили всхлипы Дата.
Я покрыла поцелуями его лицо и почувствовала соленый привкус его горя.
— Мне приснился брат Минь, мама, приснилось, что его схватили!
— Твой брат ловкий, как кошка. Поверь мне, с ним всё в порядке.
— Я так по нему скучаю, мама.
— Обещаю, мы его найдем.
— А еще скучаю по дяде Конгу и папе! — Слезы Дата обожгли мне лицо. — Почему в нашей семье постоянно происходят несчастья?
— Не знаю, но не одни мы страдаем. Trời có mắt — у небес есть глаза, мой милый. Небеса накажут тех, кто творит зло.
— А в Ханое точно безопасно, мама?
— Надеюсь, — я погладила Дата по волосам. — Помнишь, как вы с Минем нашли птичье гнездо под крышей и наблюдали за тем, как вылупляются птенчики?
— Мы кормили их насекомыми, пока они не выросли, а потом птицы улетели.
— Однажды мы вернемся домой, сынок. И тогда птицы со всего света смогут к нам прилететь и поселиться под нашей крышей…
Дат наконец уснул, а я всё ворочалась. Мрак начал рассеиваться, очертания деревень у горизонта напоминали женщин, склонившихся под тяжким бременем жизни. Мама тоже его не избегла, а теперь и я.
Когда небо окрасилось розовым, я умылась у канавы. От воды голод только усилился. Я поискала что-нибудь съестное, но тщетно. Опустившись на корточки рядом с рисовым полем, я стала искать на ощупь цветки. Увы, рис был еще слишком молодым.
Когда я была маленькой, папа брал меня с собой в поля. Он срывал толстый рисовый стебель, очищал, а меня угощал молочно-белыми рисовыми цветками. Помню, как рот наполняла пахучая сладость и как я долго смеялась, когда папа катал меня на спине вдоль кромки поля, изображая коня.
Я скользнула взглядом по национальной магистрали. На этой самой дороге моего папу обезглавили, его тело топтали люди и животные, переезжали машины и телеги, размывали ливни и грозы. Именно он разрешил мне управлять телегой, запряженной буйволом, в знак того, что и женщине можно доверять серьезные дела. Он так в меня верил, что я и сама поверила в то, что смогу спасти себя и детей. Его голос звучал у меня в ушах, подгонял меня вперед.
Наклонившись, я сорвала пару рисовых ростков. Оторвав листья и корни, я сунула тоненькие стебельки в рот. На вкус они оказались очень даже ничего. Я энергично принялась за дело.
Когда я разбудила детей и дала им стебли, Нгок
